Speaking In Tongues
Лавка Языков

---

Анна Глазова

'Аэропланы в Брешии' Франца Кафки и Гая Давенпорта:
столетие технического прогресса

Если у меня и есть какая-то особенная чувствительность по сравнению с моим окружением, то это лишь дело пристрастия, полностью искусственного и существующего в воображении, к далёким отзвукам и непривычным гармониям, к которым я как посторонний могу испытывать симпатию и которыми не мог бы наслаждаться изблизи: песнями Фулани, [:] разговорами Эрнста Маха с Уильямом Джеймсом, Басё на дороге к красным лесам Севера, Сэром Вальтером Скоттом, ужинающим с мистером Хинце [:]⁽¹⁾

Отто передал страничку Францу.
-- Имя того человека, о котором ты спрашивал, -- сказал он. Он записал его для giornalista.
Кафка взглянул на имя. Лёгким карандашом, таким, которым педанты обычно помечают дроби и сокращённые названия учёных журналов, том, номер и страницу, вероятно -- тоненьким серебрянным карандашиком с заострённым грифелем -- там значилось: Людвиг Виттгенштейн.
-- Кто? -- спросил Макс. ⁽²⁾

[:] писатель Франц Кафка был несравненно больше, чем слабонервный искатель бога и смысла жизни, чью неповторимость можно было бы исторически объяснить исключительно духовным ландшафтом его времени и страны. В гораздо большей степени он был создателем словесных образов и эпических структур, в которых его ничто не увлекало больше, чем их сдвинутость на задний план. Крайний случай в прямом смысле этого слова, он был одновременно визионером и аналитиком, мистиком и психологом, ни тем, ни другим до конца -- и всё же в состоянии совместить противоположности в своём письме. ⁽⁵⁾

'Собственноручные рисунки коменданта?' -- спросил путешественник, -- 'Он что же -- объединял в себе всё: солдата, судью, химика, рисовальщика?'
'Именно так', -- сказал офицер, кивнув, с неподвижным, задумчивым взглядом. ⁽⁶⁾

Но это не просто катушка наподобие звезды: из её середины выходит маленькая поперечная палочка, и к ней крепится под прямым углом ещё одна. При помощи этой последней и одного из лучей звезды всё вместе может стоять, как на двух ногах.
Иногда закрадывается мысль, что это сооружение когда-то имело целесообразную форму, а теперь просто поломано. Но это, кажется, не тот случай; по крайней мере, это ничем не подтверждается; нигде не видно ни надломов, ни трещин, которые бы могли дать повод для таких мыслей; всё вместе это смотрится нелепо, но вполне закончено. Более подробно описать Отрадок нельзя, потому что он исключительно подвижен и неуловим. ⁽⁹⁾

И здесь раскрывается и определяется моя примитивность как писателя, потому что я способен разрабатывать тему живой Земли и мёртвой Луны, только утверждая её, с невыразительностью, которая беспомощно полагается на всемогущество символов и их способность говорить за себя. Наиболее значимым из всех природных фактов мне представляется тот, что только на Земле из всех десяти планет есть жизнь. Следом за этим прорелигиозным фактом идёт машина, которая кажется, но не является живой. ⁽¹⁰⁾

К тому же, в самом свете Ривы чувствовалась истина, как сказал бы поэт, противоположная полуправдам витражного солнечного света Праги, в котором не было огня, не было абсолютной прозрачности. Не высокими брусьями света, поделённого на ровные квадраты в отмеренных пропорциях, а тёмной и сверкающей роскошью было настроение Праги.

Толпа расходилась -- занимать места в поезде, явно способном забрать лишь небольшую её часть. Если бежать, то можно как раз к нему успеть и втиснуться в вагон.
Ружье ещё летал, когда поезд тронулся. Ancora la! Аппарат его зудел над ними, точно оса под конец долгого дня сбра урожая, хмельная от собственного существования и тучной доброты мира.
-- Франц! -- окликнул Макс, не успев толком сообразить, зачем он это говорит. -- Почему у тебя на глазах слёзы?
-- Я не знаю, -- сказал Кафка. -- Я не знаю. ⁽¹²⁾