Speaking In Tongues
Лавка Языков

Андрей Филимонов

Из жизни ёлупней

(фрагмент)

 
 

С какой бы стороны света не въезжал путешественник в город Новосибирск одним из первых строений, которое предстанет его утомленному взору, будет магазин ритуальных услуг. Черт его знает, есть в этом какой-нибудь намек свыше, типа, не зная брода, не суйся в воду, или же никакого намека нет, утомленный березами и пустотой взор путешественника все равно радостно затуманивается, а ноги, за четыре часа езды одеревеневшие в положении 'колени к подбородку', начинают радостно елозить по полу братского автобуса 'Икарус', некомфортабельного, как трюм галеры.
Два друга въехали в славный пепси-колой и кукурузными палочками город с Севера, вышли на остановке между цирком и церковью, закурили и радостно завертели головами. Еще бы! - народу полтора миллиона, как во всей Монголии, девушки по Красному проспекту ходят - сплошные ноги. Культура! Вот только холодно очень. Зима, она и в мегаполисе зима.
'Пройдемся в тепле толпы, так сказать,' - предложил один друг другому и рукой широко взмахнул, смотри, мол, в какую красоту тебя привез - каждый десятый - иностранец, вывески огромные, и пиво разливное дают. Надо сказать, город, откуда друзья приехали, был, действительно, маленький, противный, засекреченный, и пива там было не купить, потому что за трезвость боролся лично первый секретарь. А еще я забыл сказать, как их звали. Того, что постарше - Герой, а второго - Мыслитель. Герой был первым поэтом Противного города, а Мыслитель - вторым, с чем он никогда не соглашался. В Новосибирск они сами себя направили читать народу стихи. И один культурный комсомолец из Академгородка - такой, знаете, интеллектуальный Лихтенштейн - обещал кворум в Доме Ученых. Так что впереди друзей ждали слава, командировочные и неплатоническая любовь филологинь.
Шли они мимо белых деревьев в светлую даль и решили для сугрева осмотреть книжный магазин. Что там творилось! - гибель богов. У прилавка стояли читатели в шубах и кусали локти. 'Мандельштам!'. - Вскрикивал бородатый мужчина, держась за сердце, тыча свободной рукой в черный двухтомник. 'Лолита!'. - Стонала женщина средних лет. У кассы плохо одетый безумец трясущимися руками отсчитывал деньги за Солженицына, из портфеля его сыпались на пол слепые страницы самиздатного 'Архипелага'. В сумраке отдела поэзии стажер КГБ проводил беседу с подпольным политологом, оба тоскливо косились на эстонское издание Бродского. 'Да-а, - сказал Мыслитель. - Придется выбирать между пивом и вечным'. Герой презрительно хмыкнул, втерся в толпу и через несколько минут подал товарищу знак двигаться к выходу. На улице он гордо вытащил из-под шарфа добычу. 'Северянин'. - Разочарованно протянул Мыслитель, любивший Серебряный век меньше своего друга. 'Ну, знаешь! - возмутился Герой. - Краденому коню в зубы не смотрят. Я в восемьдесят четвертом его этими руками переписывал. На кушетке загрезился молодой педагог. В Научке сидел с утра до вечера. Свидания пропускал'. 'Просто тогда ты был девственником', - сказал легкомысленный Мыслитель.
Сказал и вспомнил тайное посещение спецхрана. Где книги на полках обернуты в плотную коричневую бумагу. Плечом к плечу, как арестанты на перекличке. (Нечто обратное гессевскому видению библиотеки: там на корешках каждый день пишут новые заманчивые названия - для зажравшихся европейских искателей истины; нашему-то кусочек Ницше дашь, и - доволен.) Наиболее крамольные страницы были склеены между собой. 'Страшное место, - сказал Мыслитель. - Библиотека то есть. Только представь, как некрасивая отроковица находит тебя в каталоге между геморроем и Геростратом'. 'Сам ты геморрой,' - ответил соратник, и друзья отправились дальше, и хрустящий снег напоминал им, что все нетленно. Они шли и мечтали (тогда любили мечтать), что, вот, издадут все хорошие книги, и их труды непременно, позволят смотреть хорошие фильмы, разрешат за границу, и произойдет мировое потепление климата. А то в холоде даже тирания дольше сохраняется. 'Им надо было вместо мавзолея построить холодильник, - сказал Мыслитель. - И складывать туда всех этих козлов'. 'Неэффектно, - отозвался Герой. - Пришлось бы посещать его в шубах'. 'Зато, какие ассоциации! Мамонты, волосатые пещерные львы, Ленин рисующий на стене Альтамиры три источника. Первая ячейка кроманьонцев...'. 'Им не против кого было выступать, - Герой остановился, чиркнул спичкой, пламя прямое, морозное безветрие. - Почту и телеграф еще не построили'. Он выдохнул дым. Болгарские за пятьдесят копеек, считались вкусными. 'Подожди, дай подумать, - Мыслитель ткнулся своей сигаретой к дружескому огоньку. - А телеграф тамтамов? На огромные расстояния могут передавать информацию барабанщики. Значит, можно экспроприировать тамтамы'. 'К тому же тогда еще не было евреев. Следовательно, Ленина быть не могло'. 'Про евреев у меня другая телега, - сказал Мыслитель. - Зачем общество 'Память' так их не любит? Очень просто. Мы все евреи. Но те, у кого пятый пункт - аристократия, потому что меньшинство. Нужно, стало быть, аристократию извести, и открыть народу глаза'. 'Да, - сказал Герой, утративший нить. - Евреем стать хорошо. Поэт Петров стал им и уехал в Израиль. Смотри, какая нечеловеческая красота'.
Они остановились у огромных ворот. Черные лакированные пики оплетены листьями золотом сверкающими, не то дубовыми, не то. Там, где ворота смыкаются, какая-то увесистая геральдика, тоже под благородный металл. Острия прутьев заключены в маленькие веночки. Царские врата.
'Давай-ка я тебя на этом фоне чпокну', - Полез в сумку Мыслитель, который в те поры таскал с собой фотоаппарат, на что-то в быстротечном мире надеясь. Герой с готовностью сорвал с себя ушастую шапку, волосы растрепал и босую руку приложил к груди, как перед расстрелом. Затвор не очень себя хорошо чувствовал на холоде, но Мыслитель справился и пару раз запечатлел: белое небо, черные ворота, друг в парах из отверстой канализации. Прицелился в третий раз, оторвался от глазка и крикнул: 'Мужчина, вы в кадре!'. 'А я к вам иду', - ответил мужчина, очень осанистый военный, в голубой шинели и с розовым лицом. Действительно. Подошел, представился: майор Баранов. 'Да вы шутите!' - воскликнул Мыслитель. До военки в университете он не доучился, но столько успел рассказов о майорах с этой фамилией услышать. 'Вы тот самый майор Баранов?'. 'Тот или нет, не знаю, - ответил мужчина. - Но служу здесь. В штабе ВВС Сибво'. 'И вы умеете управлять стратегическим бомбардировщиком?' - восхищенно спросил Мыслитель. 'Вы знаете, - уклончиво ответил майор. - Здесь неподходящая обстановка. Зайдемте в караульное помещение'. 'Не ходи', - Вступил в разговор Герой, он, казалось, не одобрял игривости друга. Но друг, который майоров ВВС видел только в кино, приглашение принял. Любопытно было, как у них там внутри.
Ничего любопытного. Два караульных. Один на стене, нарисованный, и при нем устав. Другой при тумбочке, настоящий. 'Сейчас, - строго сказал майор. - Я позвоню в особый отдел, и они выяснят, для каких целей вы фотографировали военный объект'. И высморкался. 'Нет, мы так не договаривались, - возмутился Мыслитель. - Нас люди ждут. Мы пойдем'. 'Этот гражданин задержан, - повернулся майор к караульному. - А этот, - он ткнул пальцем в Героя, - может быть свободен'. Куда-то, очень довольный, ушел. Солдатик тоже рад. Происшествие. Рот до ушей. 'Между прочим, часовому на посту смеяться запрещено', - сказал служивый Герой. 'А также спать, петь и курить', - добавил часовой. Герой уселся на стул, поднял телефонную трубку. Аппарат черный старинный, без диска, как во сне. 'О, военную тайну рассказывают, - сказал Герой и покосился на часового. - Да ты присаживайся, - разрешил он Мыслителю, который чего-то побледнел. - Это бодяга надолго. Меня однажды в армии особисты мурыжыли. Товарищ настучал им, что я дневник веду. Сосед так сказать по палате. Два часа изучали мои каракули, я перед ними по стойке 'смирно'. Взяли подписку, что на действительной службе я больше эссеистикой не занимаюсь. Это, говорят, несовместимо со здравым смыслом солдата'. Герой расстегнул пальто, пиджак, достал из внутреннего кармана сложенные вдвое листки. 'Хочешь, товарищ ефрейтор, я тебе стихи почитаю?' - снова обратился он к часовому. Тот кивнул. Герой не спеша протер широченным оранжевым галстуком очки и начал:
 
 
Штык-нож на лобке часового подпрыгивал. Приближался оргазм. Дверь распахнулась. Майор тут как тут и уже командует отставить. 'Что отставить? - поинтересовался Герой. - Я же свободен'. 'Я не вам, - сказал майор. - В особом отделе обедают. (Аллитерацию запомнить, подумал Мыслитель) Звоним в милицию'. 'Звоним, - поправил его Герой. - И сообщаем, что две подозрительных личности мужского пола, выдающих себя за поэтов из..., сфотографировали весь штаб'. 'Спасибо', - сказал майор и опять вышел. Во внутреннем пространстве затихали его крики. Орал и бегал, бегал и орал. Закрыть глаза, и никаких голубых майоров. Смертным лучше рождаться слепыми. Все равно лабиринт бесконечен, пещера огромна, очень мало шансов, что выйдешь наружу. Так и назвать книгу - 'Снаружи Бог'. Красиво и неверно. Он сама наружа. Лик. Тепло здесь не по-военному. Только майор холода напускает беготней. Зачем бегает, нет чтобы выйти пораньше. Правильно, мэтр Франсуа. Если бы мы все вышли пораньше и встретились и все бы рассказали друг другу. А то пишешь книгу и ждешь, как дурак, пятьсот лет. Опять пришел, говорит, что 'все в порядке'. Ничего себе порядки у них.
А снаружи, на той стороне век Мыслителя, Герой не уставал геройствовать. Едва их мучитель переступил порог, он как бы продолжил рассказ: '...и вот, значит, этот майор, начальник нашей хозчасти, выходит к воротам встречать комиссию, а прямо перед воротами огромная лужа. Надо сказать, что наша дивизия была расположена далеко от всех морей, не скажу, где, потому что это секрет, но скажу, что далеко. А инспектировать ее прислали отчего-то двух контр-адмиралов. И вот, значит, стоят адмиралы на одном берегу лужи, а майор на другом. Что делать? Порядок есть порядок, надо идти рапортовать, причем, строевым шагом. Майор, не скажу, как фамилия, разбрызгивая грязь и гоня впереди себя волну, марширует по колено в воде, останавливается за пять шагов, как положено, и докладывает: майор такой-то прибыл и так далее, как говорил Хлебников. Один из адмиралов выдерживает паузу и говорит строгим голосом: 'Вы не майор!'. У того колени затряслись. Все, думает, узнали о левых делах, сейчас разжалуют. 'Вы не майор, вы капитан третьего ранга'. - Шутит инспектирующий'. 'У меня тоже был один знакомый писатель, - язвительно ответил майор Баранов. - Так вот он в конце концов спился'. Мыслитель открыл глаза. Герой сидел к нему в профиль и выпучивал глаза, он как-то умел это делать, потом он захохотал смехом пирата из самой плохой радиопостановки на свете. 'Вон, милиция приехала, - сказал майор, который уже давно перестал быть розовым. - А я могу и 'скорую' вызвать'. Друзья встали. 'На всякий случай не прощаемся, - сказал Герой. - Поэтому не подаю руки. Возможно, сегодня вечером мы вернемся со вспышкой'. Подмигнул часовому. И тот в ответ сделал извилистое движение ладонью на уровне бедра.
Путь до Центрального РОВД оказался коротким. 'Это неправильно, - заметил Герой, когда они снова оказались в тепле. - Нам показали малую толику достопримечательностей этого города'. Вошли двое, сразу видно - злой следователь и добрый. Злой чином выше, здоровее в плечах, а добрый все время лицо морщит то ли по глупости, то ли от зубной боли.
- Вещи из карманов, из сумок на стол, - сказал добрый. А злой положил перед ними два листка желтоватой бумаги:
- Пишите.
- Что?
- Всё пишите.
Мыслитель только рот открыл, сострить, что жизнь коротка, а рабочий день тем более, как добрый следователь спросил, листая рукопись:
- Порнография есть?
- А какая она из себя, товарищ старший лейтенант? - поинтересовался Герой.
Злой следователь схватил его за плечо и встряхнул:
- Отвечать на вопросы, демократ. Для умных у нас клетка есть.
- 'Два дня не слал в родимый унитаз я бытия блаженного излишки', - с трудом прочитал добрый и отложил листки в сторону. - Ясно - порнография. Конфискуем. Можете обжаловать.
Герой промолчал - видимо, в нем заговорило советское благоразумие. Мыслитель строчил, он писал, что город Новосибирск прекрасен, что в ярких лучах ледяного солнца сверкают удивительные кристаллы, что из любви к красоте он фотографирует прекрасное. Милиционеры читали их паспорта.
- Пленку засветить придется, - сказал злой следователь, закрыв паспорт Мыслителя, и постучал им по ладони с видом человека, держащего в руках грозное оружие.
- Товарищ капитан, - огорчился Мыслитель. - Я ж ее только начал. Может быть, засветим только первые кадры. Понимаете, пленка сейчас дефицит.
Слово 'дефицит' подействовало. На лице доброго следователя появилось человеческое выражение:
- Ты бы звякнул в КГБ, спросил чё как, - обратился он к напарнику. - Может, и правда.
Злой пожал плечами и вышел в соседнюю, отделенную стеклом, комнату.
- Вы - ребята, наверно, хорошие, - сказал добрый, не глядя на них. - Но так нельзя.
- Так мы же не хотели, - проныл в тон ему Мыслитель.
- Ну и ладно, - сказал добрый следователь. - Бывает. Собирайте вещи. - И отвернулся, чтобы Герой мог вернуть себе рукопись.
Вещей было немного. Странные стихи, мятые носовые платки, жалкие деньги. Повеселевший Герой начал рассказывать, какие справки он печатал, служа в штабной канцелярии:
- Помню, был запрос в госпиталь: откуда сержант имярек взял травму. Из госпиталя отвечают: 'Находясь в увольнении, сержант посетил знакомую женщину, в результате чего выпал с третьего этажа'.
- Да, - посочувствовал добрый следователь. - В армии русского языка не понимают.
Возвращение циклопа. Прищурив один глаз от удовольствия, злой сообщает:
- Там сказали светить всю!
- А можно я сам? - просит Мыслитель.
Никто не против. Мыслитель расчехляет свой 'Зенит', медленно открывает заднюю крышку, медленно достает пластмассовую катушку, в которой осталось не менее тридцати чистых кадров, резким движением вытягивает пленку наружу.
- Да будет свет! - говорит он.
- И увидели они, что это хорошо, - подхватывает Герой и добавляет: - Бедняга майор, чрево нашей музы отвергло тебя.
- Демократы! - насмешливо произносит злой следователь.
Добрый молчит.
И снова 'можете быть свободны'. Уже и не знаю, можем ли. Вавилонская башня возможностей по ту сторону нашей жизни. Через несколько лет один бездельник расскажет мне, что благодаря аналогичным выкрутасам московской милиции он получил политическое убежище в датском королевстве. Еще через пару лет не станет на свете Героя, и я автоматически сделаюсь первым поэтом нашего паршивого города. И обо всем этом можно было бы догадаться еще в тот морозный день. Или даже раньше.
- Можно вас на минутку, товарищи?
Герой и Мыслитель уже занесли свои правые ноги над порогом. Неужели опять? Нет, новый следователь, не злой и не добрый, просящий:
- Нам нужны двое понятых.
- ??
- В канализации нашли труп. Зрелище, конечно, не очень. Но я бы попросил...
- Ну что, взглянем на бедного Йорика? - спрашивает у товарища Герой.
Мыслителю очень не хочется глядеть на Йорика, но и выставлять себя слабонервным тоже. Он думает несколько секунд. Эврика!
- А у нас, товарищ, прописка иногородняя, - демонстрирует он свободное владение ИХ языком.
Выходят на улицу. Хохочут. Обнаруживают пивную точку. Не спеша отправляются на поиски тары. Куда от них денутся слава, командировочные, неплатоническая любовь? Подождут.