Speaking In Tongues
Лавка Языков
Роман Брандштеттер
ПЕСНЬ О ЖИЗНИ И СМЕРТИ ШОПЕНА
Перевела Светлана Смолина
АПАССИОНАТА
ЭТЮДЫ
НОКТЮРН О ЗАКАТЕ
ПРЕЛЮДИЯ
ПАЛЬЦЫ
ДНИ И НОЧИ ШОПЕНА
АПАССИОНАТА
Из недр незрячих вулканов
Потоки лавы
Стекают по горным склонам
В бездну.
Десятирогий Зверь
Мечет молнии в гибнущий Космос.
И разоряет
То, что создано,
И рассеивает
То, что собрано,
И развязывает
То, что связано,
И разъединяет
Что соединено.
Последний миг жизни,
Конец времени и пространства.
Чад сгоревшей земли,
И сгоревшего неба,
И сгоревших ангелов.
Нет ни света, ни тьмы.
Ни галактик,
Ни млечных путей.
Все стало тем,
Чем и было.
Пустота...
А Зверь себя унижает
И издевается над собой.
ЭТЮДЫ
Он сочинял упражненья,
Только лишь упражненья
Для техники.
Для беглости пальцев.
Но маленькие этюды
Вопреки своему назначенью
Стали небесными розами.
Он вложил в них звучащую силу,
Ангельскую,
Мечтательную,
Безудержную,
Воздушную
И демоническую,
Словно лунный пейзаж.
Наклонись к этой розе,
И услышишь небесный плач,
Услышишь небесную песнь,
Услышишь небесную грусть.
Взгляни,
Небесная роза в зените.
А он сочинял упражненья
Для беглости пальцев,
Очень трудные,
Словно жизнь.
НОКТЮРН О ЗАКАТЕ
Может, это случится в пору
Наступающего заката.
Может, это случится осенью,
Может, зимой,
Может, весною,
А может, и летом.
А может, вне времени года.
И каждый раз в этом --
Какая-то непостижимость,
Которою он не может
Объяснить доступно.
Если бы он смог о ней сказать,
Это стало бы для него особым мгновеньем.
Для одних -- важным,
Для других -- ничтожным,
Всего лишь еще одним событием
Между ничего не значащим началом
И ничего не значащим концом.
И больше уже ничего не случится
После гаснущего заката.
ПРЕЛЮДИЯ
1
После тучной пшеницы
Осталась стерня.
После сбора плодов --
Пустые деревья.
После тревог и печалей --
Морщины на лбу.
После тяжелой жизни --
Усталость от поражений.
А после усталости --
Видимость облегченья.
Осенний человек,
Осеннее дерево,
Осенняя мудрость.
Мудрость вечерняя...
2
Льются лунные струи,
Катятся волны памяти.
Памяти?
Но о чем?
О бессонных ночах?
О печалях?
О плачущих тенях?
О тяжелом дыханье?
Внезапно стихает шум ночи.
Нужно поверить в свет!
Озаренье!
Два новых аккорда!
Это радость?
А может, всего лишь вздох?
3
Меланхолия дальних задумчивых троп,
Звучащая в голосе строк.
Горечь вечера.
Где отыскать надежду,
Сверчка,
Поющего в темноте?
Проникновенная грусть...
И рукопись --
Память жестоких страданий,
Словно эхо того,
Что должно появиться,
Но никогда не появится.
Благословенное эхо... благословенное...
4
Это вовсе не дождь.
Это всего лишь смерть,
Что приближается и отдаляется
По непонятным законам.
Слышишь ли этот шум,
Монотонный, скучный и серый?
А тебе послышался шум дождя...
5
Приближается буря.
Ветер шумит в тополях.
Мгновенье -- и хлынет ливень.
Яростное наступленье
Темноты.
Но буря прошла стороной.
Еще одно несбывшееся желанье.
Хорошо это?
Или плохо?
ПАЛЬЦЫ
Его оставляют силы.
Уже не может творить.
Может только кричать
В темноту,
В ночь
Бессонную, словно камень.
А мир все больше сжимается
И остается только окном с видом
На парижскую улицу,
И спальней,
И кроватью,
И смятой подушкой,
И тяжестью в груди.
А его пальцы тихие... очень тихие...
И очень усталые.
Непримиримые с тишиной...
Непримиримые...
ДНИ И НОЧИ ШОПЕНА
Каждое утро он играл фуги Баха,
А после завтрака несколько часов
Давал уроки игры на фортепиано.
После полудня встречался с друзьями,
Немного читал.
Вечера проводил на пышных приемах
В домах аристократов,
Которые всегда ему были рады,
Он восхищал их своею музыкой
И волшебной импровизацией.
Но охотнее всего он играл для друзей.
Он любил интимное настроение
В полумраке,
При догорающих свечах.
Хотя его утомляли салонные вечера,
Утомляли импровизации...
Бледный, с усилием вставал
От фортепиано,
Похожий на призрак,
Вышедший с того света.
А поздно ночью возвращался домой,
Устав от игры,
Разговоров
И комплиментов
Княжнам,
Графиням
И баронессам.
Природа и пейзажи
Не вдохновляли его,
Не давали успокоенья.
В деревне он тосковал.
Жить не мог без салонов.
Они были его природой, и пейзажем,
И бегством
От самого себя,
От одиночества и печали.
Он был самим собою, только когда творил.
Никогда не бывал доволен
Творениями своими,
И чем больше их изменял,
Исправлял,
Шлифовал,
Тем острее чувствовал
Несовершенство.
Однажды он сказал другу:
-- Во время работы
Все то, что пишу,
Кажется мне прекрасным,
И только потом,
После раздумий,
Приходит ко мне неуверенность
и болезненное сомненье.
И надо перо отложить...
Ведь время -- лучший судья,
А терпение -- лучший советчик...
Но больше он никогда
Никому не давал проникнуть
В тайну своего творчества.
Был скрытен
И подозрителен.
Недоверчив.
Непроницаем.
С семьей и друзьями
Лишь внешне был откровенен.
В письмах, которые редко писал,
Было много юмора и сарказма,
Множество преувеличений,
Подозрительности,
Несправедливых упреков,
И более умолчаний,
Нежели слов.
Каким он был на самом деле?