Speaking In Tongues
Лавка Языков

Раймонд Карвер

Хоть иголки собирай




Перевел Иван Ющенко








Я была в постели, когда услышала стук калитки. Прислушалась. Больше ничего не слышно. Но я же слышала. Попыталась растолкать Клифа. Тот спал без задних ног. Тогда встала сама и пошла к окну. Над горами, окружающими город, висела огромная луна. Белая лунища, вся в шрамах. У любой бестолочи хватило бы фантазии вообразить, что это лицо.
Светила она так, что все во дворе было видно -- стулья садовые, иву, веревку бельевую между столбов, петуньи, заборы, расхристанную калитку.
Но никто не шарахался. Зловещих теней никаких. Все залито лунным светом -- хоть иголки собирай. Скажем, все прищепки на веревке видно было.
Я приложила руку к стеклу, чтоб луна не била в глаза. Повыглядывала еще. Послушала. Потом вернулась в постель.
Но не спалось. Всё ворочалась. Думала, что вот калитка настежь. Как заноза засела.
Слушать, как дышит Клиф, было невмоготу. Рот у него был широко открыт, а руки обнимали бледную грудь. Он занял и свою половину кровати, и большую часть моей.
Я его пихала, пихала. А он только кряхтит.
Еще помаялась, потом поняла, что толку ноль. Встала, сунула ноги в шлепанцы. Пошла на кухню, сделала чаю, села его пить за кухонный стол. Скурила одну из клифовских без фильтра.
Было поздно. На время смотреть не хотелось. Я выпила чаю, скурила еще сигарету. Посидела, решила: пойду-ка закрою калитку.
Пошла надела халат.
Луна светила вовсю -- на деревья, на дома, на столбы, на провода, на весь белый свет. Я оглядела задний двор прежде, чем спуститься с тераски. Налетел легкий ветерок -- пришлось поплотнее запахнуться.
Направилась к калитке.




От заборов, которые разделяли наш участок с участком Сэма Лоутона, что-то послышалось. Я быстро глянула в ту сторону. Сэм стоял, положив руки на забор на свой, там ведь два забора было -- руки класть. Прикрыл рот кулаком и сухо кашлянул.
'Добрый вечер, Нэнси,' -- сказал Сэм Лоутон. Я сказала: 'Сэм, ты меня напугал.' Сказала: 'Что ты не спишь?' 'Ты что-нибудь слышал?' -- сказала я. 'Я слышала, как у нас калитка открылась.'
Он сказал: 'Я ничего не слышал. Ничего и не видел, кстати. Ветер, наверно.'
Он что-то жевал. Посмотрел на открытую калитку и пожал плечами.
Волосы у него в лунном свете были серебристыми и стояли торчком. Мне было видно его длинный нос, морщины на крупном унылом лице.
Я сказала: 'Ты что не спишь, Сэм?' -- и подошла поближе к забору.
'Хочешь, что-то покажу?' -- сказал он.
'Сейчас подойду,' -- сказала я.
Вышла из ворот, прошла по тротуару. Так чудно было разгуливать по улице в ночнушке и в халате. Я еще подумала, что надо бы запомнить такую прогулку.
Сэм стоял сбоку возле дома в пижаме и в белых с бежевым туфлях. В одной руке у него был фонарик, в другой -- жестянка с чем-то.




Сэм и Клиф раньше были друзьями. А потом как-то вечером напились. Наговорили всякого. А там уже Сэм забором отгородился, а после и Клиф забор поставил.
Это было после того, как Сэм похоронил Милли, снова женился и снова стал отцом -- все как-то в два счета. Мы с Милли так дружили до самой ее смерти. Ей всего-то было сорок пять. Сердце. Хватануло, как раз когда во двор заезжала. Машина так насквозь гараж и проехала.
'Погляди,' -- сказал Сэм, поддернув пижамные штаны, и присел на корточки. Посветил фонариком вниз. Я присмотрелась и увидела какие-то червеобразные штучки на лоскутке земли.
'Слизни,' -- сказал он. 'Я их сейчас вот этим посыпал,' -- сказал и поднял жестянку, как из-под 'Аякса'. -- 'Одолели,' -- сказал он, покатав что-то там у себя во рту. Отвернулся вбок и сплюнул табак этот свой, что ли. 'Вот приходится сыпать все время, чтоб хоть не так плодились.' -- Он посветил фонариком на стеклянную банку, полную тварей. -- 'Приманку им выкладываю и чуть что -- сразу сюда с отравой. Кишмя кишат. Ужас, что делается. Вот глянь,' -- сказал он.
Встал. Взял меня под локоть, подвел к своим розам. Показал мне дырочки в листьях.
'Слизни,' -- сказал он. -- 'Ночью везде, куда ни глянь. А я приманку выложу, потом хожу собираю.' Он перевел луч фонарика под розовый куст.
Над нами прогудел самолет. Мне представилось, как в нем сидят люди, пристегнутые -- кто читает, кто вниз смотрит на землю.
'Сэм,' -- сказала я. -- 'Как твои?'
'Нормально мои,' -- сказал он и пожал плечами.
Пожевал эту свою жвачку. 'Клифорд как?' -- сказал он.
'Все так же,' -- сказала я.
Сэм сказал: 'Я иной раз разберусь тут со слизняками -- поглядываю на вашу сторону.' Сказал: 'Хорошо бы мы с Клифом снова дружили. Ты посмотри, что,' -- сказал он и быстро вздохнул. 'Вот он где. Видишь? Прямо фонариком я на него свечу.' -- Луч фонаря упирался в землю под розовым кустом. 'Вот полюбуйся,' -- сказал Сэм.
Я сложила руки на груди и нагнулась туда, где был свет фонаря. Тварь перестала ползти и водила головой из стороны в сторону. Тут Сэм навис над ней с жестянкой и посыпал порошком.
'Гады склизкие,' -- сказал он.
Слизень задергался так и эдак. Потом завернулся калачиком и вытянулся. Сэм взял детский совок, поддел на него слизняка и скинул в стеклянную банку.
'Я ведь завязал,' -- сказал Сэм. -- 'Припекло. Тут ведь дело до того дошло, что уже совсем берега перестал различать. Дома-то у нас стоит пока, но я уж к этому никаким боком.'
Я кивнула. Он посмотрел на меня. Всё смотрел.
'Пойду-ка я уже,' -- сказала я.
'Конечно,' -- сказал он. -- 'Я тут повожусь еще, а как доделаю, тоже пойду.'
Я сказала: 'Спокойной ночи, Сэм.'
Он сказал: 'Слушай.' Перестал жевать. Языком заправил, что жевал, за нижнюю губу. -- 'Ты скажи Клифу, что я привет передаю.'
Я сказала: 'Я ему скажу, Сэм.'
Сэм провел рукой по своим серебристым волосам, как будто хотел их пригладить раз и навсегда, а потом той же рукой помахал мне.




В спальне я сняла халат, сложила так, чтобы был под рукой. Не глядя на время, пощупала, что будильник на взводе. Потом залезла в постель, натянула одеяло и закрыла глаза.
И тут вспомнила, что забыла запереть калитку.
Открыла глаза и просто полежала так. Немного потормошила Клифа. Он откашлялся. Сглотнул. Что-то запуталось и дрожало у него на груди.
Не знаю. Мне почему-то вспомнились твари, на которых Сэм сыпал дуст.
Минуту я думала о мире за стенами дома. А потом у меня не осталось никаких мыслей, только одна -- что надо уснуть побыстрей.