Speaking In Tongues
Лавка Языков
'Из жизни в жизнь'
Случилось страшное несчастье. В возрасте двадцати девяти лет ушел из
жизни Виктор Шнейдер, превосходный русский поэт
и замечательный человек.
'На дорожку мне снег выпал. Я подумал поначалу, что это добрый знак',
- писал мне Витя пятнадцатого декабря 'несуществующего' года, рассказывая
о концертной поездке из Бостона в Чикаго.
Как страшно, что только теперь, в скорби, стал очевиден траурный смысл
этого притворно светлого знака. Каждый год, с 1988 по 2000, Витя писал
по стихотворению о первом
снеге.
Поставил точку первый снег
В возможности менять планиду.
Это строки из последнего, тринадцатого. Двадцать пятого декабря, катаясь
на лыжах в Нью-Гемпшире, Витя разбил голову о скалу. Вчера, шестого января,
около полудня по среднеевропейскому времени, в Дартмутском медицинском
центре, не приходя в сознание, Витя скончался.
Смириться с этим невозможно. Привыкнуть к этому невозможно. Не стоит
обольщаться: время не исцеляет. Это рана, с которой придется жить.
Я беру на себя горькую миссию написать о Вите сейчас, спустя всего
несколько часов после его смерти, принимая тем самым на себя хотя бы малую
часть той нестерпимой боли, которая выпала его семье и ближайшим друзьям.
* * *
Нередко бывает, что Судьба, как будто толкая людей друг к другу, держит
их на расстоянии. Мне пришлось прожить полгода с Витей в одном городе -
до смешного маленьком городе - и никогда не повстречаться с ним. Это было
в Геттингене, зимой 95-96 года. В том, что мы не познакомились еще тогда,
как будто, нет ничего необычного - мы оба были частью толпы - вернее, двух
толп. Имя обеим - легион, несмотря на то, что они разнятся и почти не пересекаются.
Витя занимался в Геттингене тем, чем, собственно, и положено заниматься
в Геттингене - учился. Статус студиозуса - не идеальная, но приемлемая
личина для поэта. Но не литературу изучал он в Геттингене. 'Очень отец
мой хотел, чтобы я стал медиком. - написал мне Витя в начале нашего знакомства,
- ... так и не случилось...'. Компромиссом стала 'семейная' специальность
- биология.
Мое собственное существование было не менее противоречивым. Детская
коляска в окоченевших пальцах и хроническое тупое недосыпание не способствовали
чуткости. Где-то в гуще стремительных студенческих толп, в которых Sturm
und Drang неизбежно преобладает над поэзией, цвел дивный поэтический
цветок, и аромат его не достиг меня.
Наши пути разошлись, не успев, собственно, сойтись. Позднее, когда
состоялось мое с Витей знакомство по переписке, оказалось, что мы географически
не так далеки друг от друга: он - в Мюнхене, я - в Базеле. Он приглашал
меня на свои концерты, я приглашала его - просто так, покататься на троллейбусе.
Этот вид транспорта, как заметил Витя, очевидно, был вывезен вождем из
Цюриха, ибо нигде, кроме России и Швейцарии, не встречается. Почему-то
ничего не получилось - ни с концертами, ни с троллейбусами. Наши пути разошлись
еще дальше: ушедшей осенью я перебралась во Францию, а Витя отправился
в Американские Штаты на стажировку.
Пару недель назад, я перечитала многие тексты Вити и подумала о том,
что нужно бы написать о нем хорошую критическую статью. Кто мог предвидеть,
что вместо нее придется писать некролог? Я не могу заниматься сейчас спокойным
и беспристрастным исследованием Витиного творчества. Слишком не ко времени
и слишком больно.
Витя! Я не обещаю тебе, что я когда-нибудь это сделаю. Разве можно
хоть что-то обещать? Это, безусловно, будет сделано, Витя, - не мной, так
другими. Написанное тобой достойно самого бережного и внимательного изучения.
* * *
Беззлобность и лучезарная доброта - первое, что поразило меня при эпистолярном
знакомстве с Витей. Искренняя радость удачным чужим стихам (быть может,
не меньшая, чем собственным) - не такое уж частое явление в склонных, увы,
к ревности и зависти литературных кругах.
Замечательными были рассудительность и мудрость этого совсем еще молодого
человека. Позволю себе привести отрывок частной переписки. Да простит меня
Витя.
Э.В.: ...Звонит мне как-то приятельница из Америки и поет
сладким голоском: 'Да, Элечка, посмотрела я твою страничку, все мне очень
понравилось, но вот вчера в гостях у меня была НАСТОЯЩАЯ писательница'.
Я от возмущения даже не нашлась что ответить.
В.Ш.: А почему не от смеха? Ты знаешь, это, видимо, наглость,
но я тут пару лет назад обнаружил, что меня не обижают обзывания, скажем,
графоманом: я настолько точно знаю, что это неправда, что отмечаю это только
как ошибку (либо осознанное искажение) говорящего.
Э.В.: У тебя не было ситуаций, когда гладят по головке,
'да-да, - говорят, - детка, очень хорошо', и немедленно следом выкладывают
какую-нибудь пакость?
В.Ш.: А как же? И подход какой-нибудь приятельницы после
концерта моего тут же, в Бостоне, пять лет назад: 'Для любителя - очень
мило.' Но она и славится страстью гадости говорить. А смешно было, когда
жена какого-то приятеля отвесила комплимент: 'Здорово! Стихи - как настоящие,
как по радио!' Ну разве можно тут обижаться?
Олимпийское спокойствие и мягкий юмор в ответ на гадости недалеких
читателей или завистливых коллег - кто еще из поэтов способен на это? Витя,
ты преподал превосходный урок.
У меня к ним только жалость,
Хоть грубят и врут,
Потому что я останусь,
А они умрут.
* * *
Даже если я возьмусь когда-нибудь за обстоятельную статью, целый пласт
Витиных произведений - его песни - неизбежно останется вне поля моего зрения.
К стандартным трем П: 'поэт', 'прозаик' и 'переводчик' добавляется четвертое
- 'певец'.
Витя чрезвычайно много успел для своих лет. Ранняя зрелость и насыщенность
его произведений восхищают и они же ужасают. Лет начиная с семнадцати,
Витя принимается переписывать 'Гамлета' ('Капли
датского короля'), уловив субъективность Горацио, версией которого
удовольствовался Шекспир ('Трагедия Гамлета,
датского принца'). Звучание стиха безупречно даже в самых второстепенных
сценах:
Гамлет:
Но что, когда дукат найдет философ?
Дублонам и пиастрам зная цену,
как велика она и в то же время
не бесконечна, он, вполне возможно,
не от избытка золота в кармане,
но чтобы слишком не отягощаться
(поскольку 'меньше денег - меньше кармы',
как говорили древние индусы),
монету подберет, в руках повертит,
оценит красоту ее узора,
блеск золота на солнце... и положит
(положит, а не бросит) в пыль обратно;
и будет знать, что на проезжем тракте
в семнадцати верстах от Эльсинора
он видел то, что видел. И довольно.
В двадцать с небольшим Витя пишет повесть о Сыне Человеческом ('Ближнего
твоего...'), который непривычно назван Бар-Йосефом - сыном Иосифа.
- Бог бережет? - недоверчиво переспросил Шимон, - что-то не больно
он тебя уберег, когда, Яков рассказывал, вас обчистили бедуины.
- Точно-точно, - согласно закивал Бар-Йосеф и замялся. - Так и было.[...]
Пойми, испытания посылаются и посылаться будут. И более того, чем дальше
- тем более трудные. Но все-таки не труднее, чем я могу преодолеть на сегодняшний
день. [...] Может быть, это было наказание, может быть - искупление...
Но я - избранный.
Избранный народ - особая тема, которую мне не хотелось бы сейчас развивать.
Но и не упомянуть о ней невозможно. Избранный в избранном народе - контрапункт
противоречий. Молодой поэт уезжает из России,
...которую я покинул
По ряду причин, совокупность коих
Перечислять здесь навряд ли стоит
('Эмигрантский цикл')
не в Землю Обетованную, как хотелось бы многим, а в Германию - страну
для его народа специфическую.
Избранный этот народ не безупречен, разумеется ('Искушение
Моисея'):
Нет, Моисей, они не твой народ.
Ты намечтал его в дворцовом рае,
В пресыщенной тоске. А этот сброд
Мечтает не о воле - о сарае.
Нет, Моисей, никто не будет рад,
Когда ты им подашь законов скрипты.
Понять тебя способен только брат:
Не Аарон, а фараон Египта.
А истинный поэт - всегда и везде избранный. Его собственный народ -
не исключение. Исключителен поэт, и удел его - узкий путь, предписанный
Бар-Йосефом. Иногда этот путь оказывается слишком узким.
Когда глаза привыкли к темноте,
и уши - к тишине, и руки-ноги -
к отсутствию какой-либо опоры,
и ноздри - к безвоздушному пространству,
я понял, что действительно темно
и тихо, и что нету кислорода,
и ничего иного, и меня.
И с горя закурил...
* * *
Настоящий поэт предвидит свои беды и свои восторги, и чувствует неизбежную
связь событий и понятий, радости и скорби. Перечитывая Витины стихи, которые
прежде казались такими жизнерадостными, я подозрительно часто нахожу в
них слово 'смерть'. В этом, как будто, нет ничего необычного. Тема жизни
и смерти есть главная поэтическая тема. Но пророчество исполнилось слишком
точно, чтобы говорить о простом совпадении (из цикла 'Сестра
моя краткость'):
Хорошо лежать в леске
На опушке,
Кабы не дыра в виске
До макушки...
Танатос изощренно выбрал орудие. Снег, столь любимый Витей, которому
он так радовался в Америке, стал его роковой любовью ('Молитва
Кая Цезаря'):
Снежная Королева, языческая богиня,
я перестал молиться и совершать обряды,
потому что я думал, тебе уже безразличны
мои жертвоприношенья. Возможно, я ошибался,
и я жестоко наказан.
...
...Богиня, даруй мне снега!
Снег мне нужен, как воздух, и даже еще нужней.
Врачи не сумели вернуть к жизни своего несостоявшегося коллегу. Три
темы увязались в зловещий узел - страшная рана в голове, снег, медицина
- узел, который сможет развязаться только в будущих жизнях.
Из жизни в жизнь всё тот же вкус в конце -
Вкус калия циана
Из бусины, таившейся в кольце
На белом пальце Анны.
Из жизни в жизнь, из века в век опять
Не помню я о вашей
Способности природной предавать
И пью из этой чаши.
Никто не отвел от тебя чашу и на этот раз. Прости, друг! Прощай! Покойся
в мире.
7.01.2001, Бордо