Speaking In Tongues
Лавка Языков

Константин Дмитриенко

Лёкин сон

1

Очнуться в провинциальной гостинице. Номер - почти люкс, только белье дырявое, одеяло - тканое, вроде как верблюжье, туалет - на этаже, ни ванной, ни штор, в углу - отгороженный подобием короткой стенки - умывальник и полное отсутствие горячей воды. Очнуться в гостиничном номере - почти президентском, только потому, что это лучшее здесь, для любого из президентов, но не едут сюда президенты, президенты вершат политику в президентских номерах нормальных, а не провинциальных отелей. Проснуться. В гостиничном номере - за окном уже светает и - провинция. Вне плана. Вне сна. И я вдруг поняла, что: Я поняла, что городок-то - обречен, что если не поторопиться, то - ВСЁ, и погибнешь здесь, в этом странном и незнакомом месте. Я встала с кровати скрипнувшей вслед, оделась, подробно и по полной программе привела себя в порядок, насколько это возможно в отсутствие горячей воды, с малым количеством холодной, и - два оборота - ключ против часовой стрелки - дверь на себя. В руке деревянная груша с выжженным номером 301, с собой - ничего. Уходите все. Все. Уходите.

- Вы выезжаете?

- А вы?

- Я убираю номера.

Зеленое эмалированное ведро, половая тряпка и руки. Руки как вата, пропитанная водой. Рисунки на ладонях - складки и извилины. Это - Мозг. Уходите. Разве вы не знаете, что с городом, что-то будет? Спросила я? Мне нужно убрать еще два этажа, ответили мне, и руки ватно выжали тряпку, и вода прожурчала в ведро. Грязная вода. Комок темной ваты - хлопок, коттон, волокна - вода не желает уходить. Но - лишнее, стекает. Уходите.

- Оставьте ключ у администратора.

Глупо? Прощайте. Лицо ничего не значит. Значат только слова. Слова - лгут. Прощайте. Не забывайте протирать пыль на торшере без лампочки, она давно перегорела. В руке деревянная груша, легкая, но неудобная, - это не мое - номер 301 'холодный, потому что угловой', сказала портье-администратор, если вы из-за границы - тариф умножайте на десять. Нет, я: Очнулась в гостиничном номере с единственным президентским окном на мухосрань и запердищенск. Провинция и стадия грязной весны. Уходите.

- Вы выезжаете?

- А вы?

- Тогда другое дело:

Обесцвеченные волосы. В холле на диване, совершенно заброшенный, спит рядовой. Грязный подворотничок, дурно пахнут носки. 'А что, они могут пахнуть как-то по-другому?' 'Нет, они могут НЕ пахнуть:' 'Эти - не могут.' Уходите. Я слишком часто твердило, что нужно уходить. Меня не слышат. Вы не успеете.

- А вы?

- До свидания.

Главное - успеть, не заблудиться и не смотреть по сторонам. Но должны же понимать, что город обречен. Выйти. Поторопитесь. Я торопилось. Я торопилась. 'Мы переживаем тяжелый момент нашей истории. Но всеобщая озлобленность не должна перерасти во всеобщее пролитие крови. Это станет национальной трагедией и обернется глобальной катастрофой.' Первый канал. ПОСЛЕДНИЕ (?) новости. Вы уже знаете, что что-то должно произойти с городом. Что-то должно произойти. Рано или поздно. Ответили мне. Это же страшно: Не употребляй это слово так часто. А это кто сказал? Кто-то сказал.

- Ты уходишь?

- Конечно. А ты?

- Меня поймают и вернуть дослуживать.

Ах да! Ты же рядовой. Но главное - это успеть. Это - не оглядываться по сторонам и не искать достопримечательностей. Незнакомое место. Странные нравы. Тихая поступь. Медленное течение. Время не остановить. Но и не ускорить. Не остановить, не ускорить, а это - банально. Но нужно спешить. Деревянная груша неудобнится в руке. Оставьте ключи от номера. Ведь они вам не нужны: Не нужны. Сказала я, ? 301. Перекошенная тонкая дверь через которую всю ночь было слышно как какие-то юные создания праздновали свое гормональное созревание, искали туалет и визжали под аккомпанемент восточно-шашлычного голоса. Разве и вы не чувствуете? Об этом я не подумала. Но мне и некогда. Нужно уходить. Сказала я. До свидания. Ответили.

Очнуться в провинциальной гостинице. Я уже узнала. Что-то должно. Больное. Очнуться в провинциальной гостинице, оставить ключ, неудобную деревянную грушу. Почта так рано не приходит, почти никто не пишет. Кто знает, что я проживала в этом номере? Тем более одну ночь. Одна? Или кто-то еще? Не уверена, но кровать - одна. Тесная. Номер одноместный и ночь в одиночестве. Но это я только догадываюсь, потому что - проснуться в провинциальной гостинице без горячей воды. Не остановить и не выйти, а нужно спешить. Больное. Опасное. приближается. Тугая пружина - дверь хлопает и отсекает этажи уборки, воняющего солдатика-рядового - ему страшно дезертировать, администратора выкрашенную в белый и стены - грязные грустно-голубые панели, торшер без лампочки, оголенная проводка. ХЛОП. Но только угадывается.

- У меня две упаковки хорошего снотворного. Если не спать две ночи, а потом принять все сразу - хватит на двоих. И на тебя и на меня.

- У нас нет двух ночей.

Нужно уходить немедленно и не оглядываясь. Я не боялась бы превратиться в соляной столб - это же только цитата, но на самом-то деле - страшно. Потому что - ни такси в этом городке, ни извозчиков. На автобусной станции 10 лет назад прекращена продажа билетов 'за 5 минут до отправки рейсового'. Только провода от столба к столбу и немое горло репродуктора на фронтоне первого здания, под ним - чистая площадь, над белой воронкой - флаг, а еще выше - небо. Светлое небо над деревянным городом, неудобным, как гостиничный брелок к ключам. ? 301. Это на третьем этаже. Буфета у нас нет. Есть план эвакуации при пожаре. Но это же только на случай пожара? Спросила я. Да. Потому что на случай Великого Потопа, Химического Армагеддона и Ядерного Агни существуют другие правила. И как часто у вас? Редко. Ответили мне. Пожары - чаще. Почти ежегодно - с смертельными случаями и материальным ущербом. Светлое небо над деревянным городом приготовившимся к самосожжению. Шиферные крыши в четыре ската. Когда город пылает - шифер стреляет. И часто у вас слышны выстрелы? Нет, у нас - все спокойно. Позавчера менты на стрельбище оттренировались. Месяц назад - пацана угнавшего 'запорожець' пристрелили, случайно, он не останавливался, на сигналы не реагировал, собирался уйти в сторону мексиканской границы, не дали бдительные - пуля вошла в сердце и застряла в левом желудочке, местный хирург с великого бодуна и без наркоза удалил ее и пацан жил после этого ПЯТЬ дней, но все же умер, был сыном командира полка вертолетчиков... Светловолосое небо над серыми фуражками на площади, над красными молодежными куртками, а в палисаднике - одинокий и прошлогодний куст конопли. Как ты спасся от тех и от этих? Спросила я. Не ответил: 'Колобок - я от дедушки и от бабушки и от Бобушки и от Марлеушки...' Поторопись. Торопись. Не останавливайся. Дорогу нужно чувствовать интуитивно, между заборов, между ворот, а можно и по огородам. Собак все равно не слышно. Такси - не видно. Машины не ходят. Асфальт или пыль под ногой? Дворы пахнут навозом.

- Если не спать две ночи...

- У нас нет двух ночей. Ты остаешься?

- Тогда другое дело.

- Ты остаешься?

- Тогда другое дело.

- Ты...

- Иди.

- У тебя хорошее снотворное. Я знаю. Но нужно идти.

- И я знаю. Иди.

Светлое небо. Выцветшее солнце - на левой руке, но уже высоко. Весной - грязно, пока холодно. Холодно и грязно. Но дворы уже оттаяли. Я чувствовало запах навоза. Пыль и лужи. Где сухо - пыль. Грязно там, где лужи. Семейство. Вилы. Молчаливо и незлобиво перебрасывают навоз из кучи в носилки, из носилок - на грядки. Почему вы не спешите? А куда спешить-то? Помидоры. Рассада на окнах. На ящиках, шариковой ручкой - черта, и коряво РАКЕТА, еще черта и - ФАКЕЛ. А как же город? А что? А какой город? Этот, что ли?

- Вы вот - навоз носите.

- Иди себе.

Черный ватник впитывает в себя тело. Впитывает в себя светлое небо. Небо концентрируется на ткани, и чем больше неба - тем чернее ткань и вата торчит из дыр.

- Какой еще город:

Ты как вилы держишь, придурок!? А что? Да ни чо! Бля! Проткнешь кого на хуй! Вы что ли тоже? Прошептала. Остаетесь?

- А куда нам?

- Две бутылки за навоз, бутылку за опилки, двадцать пачек 'Астры' за машину песку. Зато осень - все свое. Помидорчики, там, огурчики. А земля здесь - совсем говно, ни хера не родит, так что вот так.

- Уходите.

- Проходите, девушка. Проходите.

Домики, домишки, дома, домищи: Поворот направо, улица без тротуара, гравий и пыль - уходит на право. Резьба ставней, кружево наличников. Стекла еще не помылись. Небо смотрит одним глазом вниз, другой - закатывает в прищур. Номер 12 - правая сторона. ? 23 - левая. Забор. Возле забора - вязанка горбыля. Стайку, небось, собрались строить. Или на дрова: Толстая проволока смотрит из кювета, совсем как тонкая змея. НО змея - это уже совсем не страшно, чего ее бояться, весеннюю, еще не прогревшуюся. Скоро, скоро, скоро, скоро. Скорее. ? 16 - правая сторона. Покосившийся забор и тупик. Это из-за забора я и ошиблась. Откуда мне знать, что здесь-то как раз и тупик? А надо бы. Что у меня на ногах? А-а-ага, кроссовки. Это - хорошо. Время еще есть? Или уже? Назад. ?? 20, 18, 16 - правая сторона. 'Осторожно, злая собака!' и ржавое пятно на самом ее носу. Но молчит почему-то. Подстерегает в засаде? Собака, ты есть? Или ты - не злая? Или ты - в самых первых рядах почувствовала? Ушла? Куда? ?? 23, 21, 19 - левая сторона. Улица Широкая. Перекресток. В канаве зеленоватая пленка воды. Детская пластмассовая игрушка. Пароходик. Потерпел крушение и каждой твари по паре ушли на дно. Титаник на голой спине Арарата. Семья. Разгребает навоз. Из кучи доброго дерьма торчат, ощетинившись зеленым и желтым - соломинки и куски силоса. Опилки у палисадника. Голубой, как небо на рисунках пятилетних детей, штакетник. Так вы все-таки? Или не?

- Лилл-лилли. Ли-дидл-лилли.

- Уходите?

- Или как.

Возле забора вязанка горбыля. Или дрова? Толстая проволока смотрит из канавы тонкой змеей. Стой-стой-стой-стой. Подожди, подожди, подожди. Подожди. Сюда бы - дождя. Здесь бы бель-канте. Осмотреться бы. Некогда. Это - опять тупик, это опять покосившийся забор. В доме напротив, наверное, плачет ребенок, просит мультфильм, поторопиться бы. Поворот направо, улица остается налево - тупик, тупик-тупиктупик. Солнце - в затылок, в самое темя. Калитка, калитка, калиточка. Дворик - как лифт. Лифт - клетушечка. 'Улитка, улитка: дам пирога'. Во дворе мужик к крыше приделывает купол маковку, думает привлечь бога, как голубя, что ли? По огороду. Прошлогоднюю ботву не успели сжечь, лежит себе, подсыхает. Светлое небушко, яркое солнышко. Выцветший и незнакомый флаг, похожий на белый, остался сдаваться на чистой, по провинциальному уважаемой площади, центральной площади с кабаком и вытрезвителем. Почему здесь железнодорожные пути, огород - не то место что бы: По шпалам. Опять тупик. Полосатое бревно поперек ржавой железки. В самом конце - золотой костыль с гравировкой БАМлаг. Бежал бродяга с Соколина: Назад? В ЗОНУ!

- Лилл-лилли. Ли-до-дидл. Ли-лилли. Дидл-ди-лилли.

Значит, через пути. Опять огород. Забор. Юбка мне не помешала. Не помогла, но и не.

Я - одна. Пока одна. Если кто-то будет за спиной, всегда узнаешь, по покашливанию, по дыханию. Значит, я - одна. Куда? Прямо. Надо бы и поторопиться. Я ДОЛЖНА спешить. Я ДОЛЖНА. И вдруг - река. Из под самых ног. Как белая куропатка или рябчик из под снега. Песок с берега падает на лед, оставшийся от ледохода, мокрой лепешкой, темно-коричневой и рассыпчатой, на ноздреватый и белый, или уже не важно. Направо? Налево? По берегу. Вниз? Вверх? По течению. Как бы так разобраться в этих улицах и прощаниях. Переулочки и тупички, крутятся как ужик на сковородке. Знать по бережку: Здесь бы бель-канте. О соле, о соле мио!!! Неуместно, не надо. Но - тихо-то как, как тихо. А птицы где?, где птицы? Ты просто не обращала на них внимания. Птицы должны быть. Без птиц - никуда. Никак без птиц. Если бы один Кто-то был рядом, он бы показал тебе и птиц и зверей и людей, но рядом - никого, боишься? Нет, я пыталась торопиться, но все время - тупики, теперь еще и речка. А можно вплавь, на тот берег? Я не знаю. Ответили. Кто ответил? Я - совсем одна. Здесь - не бель-канте, не бель-канте тебе здесь. Закрой глаза, это я сама себе сказала. Не закроешь. Это - уже мне. Ответили. А я - закрою. Закрыла. На обратной стороне век - то же самое, только слегка в красноватых тонах. Открыла глаза. Все как есть. Забор, тупик. Возле палисадника опилки. За забором - две черемухи и яблонька-дичка. Рукоять вил отполирована до блеска. Ну да, блянахер, не первый год пользуемся.

- уходите.

- проходите.

Не задерживайся, не стой, по берегу реки, в переулки, опять тупик?.. Очнуться в провинциальной гостинице, в руке груша ? 301, солдатик дурно пахнет, вода из ватных рук, пожимаешь такие, а из них - вода: 'Мы стоим на пороге грандиозных событий и главная задача сейчас сохранить свое самосознание и не допустить развала, разброда и шатаний необходимо бороться за свои права но следует доверять своему правительству тому правительству которое выбрано народом и действует от имени народа и в его благо' - телевизор объясняющий как все вокруг хорошо, тугая пружина, дверь отсекает все, что остается на этажах, в туалете, слишком тихо, так тихо не бывает. Так не бывает тихо. Бывает. А почему? Потому что я чувству, что нужно спешить и убежать отсюда. 'ДОМ ЗАСТРАХОВАН СТРАХОВЫМ ОБЩЕСТВОМ РОССIЯ 1886 г.' Спеши. Спеши. Ну не бежать же?! А страховка на случай смерти? А кому? Не кому.

- А ты как?

- Тяжко мне. Выпить я хочу.

Тяжелые веки. Не лицо - земля. Века беспробудного пьянства. Хоть ты-то? Аз пью, эрго продолжаюсь. Тебе же нечего терять.

- Выпить я хочу. Водочки прозрачненькой. Или винишка мутного. А можно и одеколона. Горит все:

- Уходить надо.

Не надо. Не зачем. Почему? Не спеши ты, поговори с народом. Но,.. Да нет, ничего не произойдет. Здесь все уже произошло. Ну, хоть ты-то! Уходи. Я почти кричала. Но почему так тихо. Неужели тебе не страшно?

- Выпить бы мне:

А я думала - ты местный, а ты тоже: Не знаешь как из этих петель выкарабкаться.

(Некоторые штатские считают, что кишечника в человеке 20-24 метра, да ничего подобного, со всеми извивами и толщиной, с аппендиксом и примой кишкой - 4, ну 5 - это уже у уникумов.)

(Нет, батенька - вы не уникум, вы мудозвон.)

- Ну, петля!

- До свидания.

- До встречи.

Высокое кольцо, резные столбы. Торопись. А если это судьба? Но ты - выйдешь. А зачем? Иди, иди, иди, иди. А страховка? Да все равно - некому ее выплатить.

- Приказываю жить долго, счастливо, нарожать детей:

- Детей, детей нарожать.

- :и умереть в один день.

Не сатаней. Улица упирается в парк. Упертая улица, парк прозрачный, насквозь видно, если кто из влюбленных себе места не нашел. Бездомный, одинокий парк. Зеленоватая дымка. На скамейке - двое. Одни на весь парк, на всю скамейку. И запах дыма. 'Стрела'. Вы?.. Остаемся.

- У меня есть две упаковки хорошего снотворного.

- Но нужно не спать две ночи, чтобы все было правильно.

- Мы не спим уже третью. Все равно - негде.

- Пойдем?

- Есть куда?.. Да нет, у меня есть две упаковки снотворного. Не слушай ее, милый.

- Вы что, знаете?

- Все знают.

- Почему тогда?

- А что, есть куда?

- И незачем, правда, милый?

Ну не бежать же. Деревянное здание. Большие окна. Внутри, должно быть - светло. А солнце на правом плече. Ну, зачем же так? Ватные руки. Сквозь резиновые перчатки - белое. Сквозь дыры в резине - клочки ваты. Ленту окунают в воду, намыливают, наклеивают на окно. Из правого верхнего угла в левый нижний, и еще одну, из левого в правый. Крест-накрест. Больница. А зачем ленты крест-накрест? Андреевский флаг мучения? На каждом стеклышке, на каждой раме - Россия, флот твой велик. Война, разве? А разве спасет?

- А ты не знаешь?!

- Но не поможет.

- Не поможет.

- Не поможет?

- Ну, так принято.

Деревянные стены окрашены в синий и зеленый. Коричневые рамы, белые кресты в окнах. Как тихо и так темно в коридорах. Слабый свет из-за двери. Без скрипа. Сколько вас. Посчитай. Некогда. Спасть пришла: Телевизор смотрит, но молчит. Только по губам читать можно.

'Народное образование переживает свои самые тяжелые годы. Учителя не в состоянии более терпеть такое отношение к своему труду. Необходимо наконец-то пересмотреть взгляды на оплату труда тех, кто сегодня готовит завтрашних ученых, инженеров, врачей, космонавтов, писателей и президентов.'

Но это - по губам. Сколько вас в этой темной комнате в конце коридора. Двери направо и двери налево. Палата ?: Номер палаты. Санитар? Почему ты так решила? Потому что в белом и в руках ключи. А здесь была ординаторская. Пили чай, щупали медсестер и трахались с санитарками. Сплетничали. Перемывали косточки главврачу. Назад. Скажите. Скажите, вы знаете? Скажите.

- Они всегда молчат.

- Они знают?

- Знают, конечно же.

Скажите. Они молчат. Я не знала, что можно так долго молчать, что можно так спокойно молчать, что можно так тихо не видеть и так спокойно молчать,.. молчат: Пустые палаты. Совсем пустые - на полу следы. Аккуратные дыры. Кровати прикручивали толстыми болтами, когда слишком больно, больно настолько, что уже ничего не понимаешь кроме боли большей, ничего не помнишь и теряешь, теряешь, теряешь. Я потеряла, когда настолько больно, что уже не понимаешь ничего, даже боль меньшую - не понимаешь и, очнувшись, находишь себя привязанной к койке, железные трубы и железные прутья, к которым привязаны тела, а привязывать надо свернутой в жгут простыней - не так больно, следов не остается, в памяти остается только начало боли, а потом теряешь, а разорвать простыню, свернутую в жгут - не в состоянии никто; помнишь?, что?, помнишь палату и соседку по палате?, у нее был рак матки, не козерог, не лев, не близнецы, ни скорпион или рыбы - рак? Тридцатилетняя краса исчезала на глазах. Три дня и все ушло. Вылезли волосы, по одному выпали зубы. Не просто старуха - старуха-смерть-спасение-послание-напоминание-ультиматум. Кожа позеленела и на совершенно гладком, обтянутом кожей черепе, выше подбородка - торчал вызывающий и острый нос. Помнишь? Ее забрали не приходящую в сознание. Наверное, морфий. Конечно же. Больше не видела. Но почему? Удивленно переспросили меня. Что 'почему'? Почему никто не может порвать простыню? Вы это имели ввиду? Нет. Почему они молчат, почему не уходят?

- Почему же они не спешат уйти?

- Спросите у них сами.

- Но почему они молчат?

- Спросите у них.

- Но они молчат.

Молчат. Мне ответили. Посмотрите - в темноте, над экраном - серые тени и никакой власти. Просто глыбы. Немые. Кучи шлака во дворе - двадцать лет автономного отопления, своя кочегарка. А до этого - туберкулезный санаторий, обнесенный колючей проволокой, потом его сожгли. Зараза потому как. Кучи шлака во дворе. Санаторий. Вы же все знаете. Вы же всё знаете. Я сказала. Дааааа-а. На меня посмотрели. Посмотрите еще раз! - ДА. Но почему вы тогда не уходите? Пойдемте, пойдемте, я выведу. Пойдем! Здесь должен быть второй выход на случай пожара, это же больница, наконец. Д-д-д-аа-а. Из кресел не построить горы, с полу поднялась и отделилась от стены, перегородила экран глыбка тени. Тяжелые глазницы и желтые белки, веки красные и набрякшие. Такие бесцветные глаза. Какие глаза могут быть бесцветными? Они у нас одинаковые. И у тебя и у меня. И у меня? Переспросила. Совершенно невзрачные, и не серые даже - водянистые, как вкус тундряной ягоды - поверхность, под которой не угадать глубины - глаза - такая радужка у святых, праведников, великих негодяев - разве различишь, что там? Серая масса тени стоит напротив и я ее все спрашиваю.

- Так зачем?

Ты разве не чувствуешь, что отсюда можно выйти только один раз?

Ты разве не чувствуешь, что отсюда нам нельзя выйти, и - только ТЫ?

Ты разве не чувствуешь, что почти горит? И город и парк и санаторий и река и дворы и флаг не первом Доме - беги. Спеши. А? Куда? Они - тень, тень колыхнись над сгорбленными глыбками - разве они могут? Разве ты не знаешь?

- Они больны?

Откуда им знать об этом? Они надели на свою боль смирительную рубашку. Они надеются на свою боль и на свои болезни и темно в конце коридора.

- Но можно спастись.

Можно. Нужно. Глупо. Нужно? Им это нужно? Они живы своей болью. Они ждут свою новую боль, большую, чем предыдущая и им некуда идти. Боль наконец-то их настигает. Болезни. Больность. Ты спешишь освободиться? Смотри, видишь, как колышутся тени над креслами, как шевелятся губы на экране. Ты же умеешь читать по губам. Да, умеешь.

- Но твои - неподвижны.

Ты же - тень. Ты же висишь над ними. Почему ты их не пускаешь? Почему? Где здесь выход? Я спрашивала и спрашивала, а тени - висят, а бесцветные глаза не выразительно отворачиваются, отворачиваются, шепотки бессмертия в углах или это только отголоски? Кучи шлака во дворе. Разве я здесь главный? Я тут - так: Просто смотрю за всех. Этим-то теням уже ничего не нужно, кроме света, разве они чувствуют боль? Мы же - просто ищем, просто ждем, а ждать и искать собственные страдания, можно никуда не выходя, - сама придет.

- Это слишком понятно! Но нужно.

Белые стены - коридор. Но свет, свет так далек. Дверь направо, дверь налево, смотри на номера. Нужен ? 25. Вниз. Лестница чиста и вымыта. Больницы стерильные перила. Стерильные люди. Помнишь здоровяка? У него было такое славное имя Виктор-Виталий. Виктор - Победитель, Виталий - Живой. Граната взорвалась, ранение в брюшную полость. Госпиталь в жарком городе и пневмония, пневмония. Здоровяк потерял 40 кг своего веса и умер. Хоронили его уже на своей земле, маленького и худого, проигравшего войну и мертвого. Мы все так и остались уверенными в том, что он - настоящий, показательный солдат. Мы же не знали, что ему вовсе не хотелось. Мы же не знали о том, что Виктор-Виталий умирал и лелеял свою боль, свою страшную, нестерпимую боль и жара южного города, и интернациональный долг, и кусок железа в полости, и кусочек дешевого цветного металла на грудь - они не грели его, его ничего не могло спасти, он просто уходил вниз, без саморазрушения, он был в беспамятстве - вниз - вниз - вниз. Мемориальная доска, на ней мясистый нос и толстые губы. 'УЧИЛСЯ'. 'Не доучился, под гранату выгнали:' 40 кг - минус, 42,3 - плюс, температура и кровь сворачивается. ? 25. Здесь. В темной комнате - совершенно худой и голый, почти сухой, как корни выдернутого дерева, волосы по плечам, не мытое тело, а! - разве это важно! В центре палаты. Когда-то давно, совсем давно, не вспомнить когда - стояли кровати, но теперь - только дыры в полу, это кровати приворачивали. Это - лотос? Я не принимаю асан. Свернуть простыню в жгут и привязать себя к кровати, к больнице, к городу, к боли, боли, к ужасу, к боли, боли. В углу - чемодан, на чемодане - бежевый плащ, на бежевом плаще - серая фетровая шляпа.

- Так уже однажды было. Шляпа и плащ в углу комнаты. И комната - голая. Голая. Какие-то обрывки разговора, я уже и не помню, наверное сон: Помню, что 'ДА, ДА, ДА,' - после этого - тягостная тоска. Привязываешь себя сам, сам привязываешь, сам вырываешься, пытаешься за пределы выскочить, а все - мутно, как глаза праведника и 'так постепенно мы станем как все', разве скакнешь?.. Как кровать привинченная к полу - признак того, что ты серьезно и надолго, так и люди какие-то вокруг, странные лица - никуда и никак, но рвешься, рвешься, а все не получается - плащ в углу на чемодане и шляпа, а комната - голая, щели в полу: Ты еще не ушла?

- Нет, я рядом. Я с тобой побуду.

- Не получится.

- Ты тоже?

- Нет, просто не успею, зачем тебя ждать заставлять?

- Чего ждать?

- Когда я - того:

- Ты - тоже.

- Все - тоже. Только я не совсем так, как тебе кажется:

- Но все же?..

- Ну да, мне-то казалось, что привязанность: Нет, опять не так: Привязать себя к чему угодно. Можно к семье, к огороду, к идее, или к жизни, наконец. К смерти можно себя привязать. К кровати, а кровать привинтить к полу. Пристегнуть себя к женщине и остаться с ней до самого конца: Если не больно: Как в самолете, взлетевшем для того, чтобы устроиться в катастрофу, 'пристегните ремни безопасности', так вот прямо вместе с ремнями одновременно с самолетом: Если не больно, опять же. НО так уже не бывает. И на мне столько вязок. Нужно жертвовать старыми ради новых и свежих и белых.

- Так ты остаешься или? Со мной?

- Иди. Я привязан.

Сидит. Голый, волосы по плечам, сальные волосы, кучерявые волосы в паху, глаз не видно - спрятаны под самый лоб, загнал свои глаза в глубокие глазницы, губ не видно - в бороде и усах спрятал. Спина перечерчена по вертикали бугристым пунктиром позвоночника. Узловатые пальцы - тонкие корешки скручивают длинную простыню. А если простыни связать, то получится веревка и можно попытаться покинуть высокую башню.

- Прощай.

Жалость накатывает глухо и тоскливо, как далекий собачий вой, но ни собак, ни лошадей. Остаются люди. Высокое белое небо в окне. Первый Дом и выцветший Флаг. Горло репродуктора.

- Вы выезжаете?

- А вы?

- Оставьте ключи.

? 301. Очнуться в провинциальной гостинице. Номер - люкс без горячей. Перекошенные косяки дверей, тишина и нужно приводить себя в порядок. Страшно. Нужно. Неуместный валидол в косметичке. Выйти совсем ни с чем. А у меня с собой ничего и не было.

- Вам почты не было.

И нет. И не будет уже.

301. обрести обречение и оставить администратору выжженный номер на неудобной деревянной груше. 301. Вата - город впитывает в себя улицы. Город сформирован улицами. Без лиц. Разве лица запомнишь? Чье-то дыхание за плечом. Пыль на дороге, в кювете - вода. Чье-то неуверенное переступание и придыхание за плечом - уже не одна. Кто? думаешь, что это так важно? Ты? Мы: Молчите и пойдем. Ну, иди же! не стой на месте.

- Так вы идете?

Выскочить из окна больницы - второй этаж, упасть на кучу шлака, порвать колготки, но уже не одна. Уже. Пятнистые улицы. Полосатые аллеи. Справа - толстое дерево. Голое. Зеленая дымка. Улиц змеи завязаны в узел. Река из-под самых ног, запахи земли и навоза, бетона запах и провинции. Шеей чувствуешь - спутников все больше. Молчаливо и след в след.

- Здравствуйте, Пастор.

Мы стояли и разговаривали, совсем как старые знакомые. Кто-то дышал за моим плечом, скромно так, отодвигаясь за спину, стараясь не мешать. Как будто бы о чем-то важно говорили, тайном, понятном только мне и необходимом мне же только, - говорили. А за спиной - перетоптывание, перешептывание, уловимое только по тому, как колеблется вязкий воздух - неуловимое присутствие озабоченности спасением, страха и торопливости. Пожалуйста, побыстрее, солнце уже не так высоко как хотелось бы, - солнце - уже. А мы стояли и говорили с Священником о Важном. Я понимаю, что мы прощаемся. Потому что этот католик идет совсем не туда куда я, совсем в противоположную сторону идет. А как я догадалась, что он католик, да еще и Пастор? Выбрит гладко, серые глаза, непокрытая голова, на висках упрямые седые волоски. Пиджак и брюки и тусклые, в пыли, но лакированные туфли, острые носы, как дорожный указатель мне навстречу - 'а мы - туда'.

- Здравствуйте.

- А-а! Вот это - возьми.

И какие-то странные, но, наверное, очень важные и ценные вещи: кубы и пирамиды, холодные увесистые цветные, каменные, что ли? Тяжесть сакральной значимости, упакованная в камень. Драгоценны? Просто ценны. Для чего это все?

- Для чего мне это все?

- Не тебе. Просто отнеси.

- Для чего?

Спутники за спиной. За спиной - как преследователи, спутники за спиной, терпеливо переминаются с ноги на ногу, пространство улицы собой утрамбовывают вокруг себя. Пространство сжимается в точку, в точку, в самую точку. Сакральные камни - значимы. Я их в рюкзак укладывала. В руках осталась только большая серебряная монета с большим усатым раком на аверсе. А откуда я могу знать этого священника? Откуда он знает, что я родилась в июле? Откуда я знаю, что это - священник? Откуда я знаю, что он уходит и что умрет, - знаю? Что он должен идти совсем не в ту сторону куда мне, откуда знаю? Но знаю же, что так нужно, что затем мне и достались эти сакральные штучки, камни и серебро, и рак - вроде как знамение какое-то, или долг, знак. Долг нужно исполнять. А что я понимаю в долге? Что я понимаю в этих объяснениях?! Зачем мне эти камни, типа, скрижали, что ли?

- Так надо. Да не беспокойся. Все нормально будет. В следующем году у Оли Глуя выйдет книжка, он сам попадет в интересные истории, так что: Все нормально. Вот это - :

Зачем мне объяснять для чего тот или иной камень, я все равно забуду. Не пойму, потеряю.

- Ты, главное, донеси. А там все будет ясно.

А это серебро, которое я так усердно зажимаю ладонью? Тяжелое и толстое, с раком на аверсе? Это так важно, что я его держу?

- Это - тебе. На память. Это важно. А мне пора. Станешь рыбой, черепахой, змеей морской, драконом - ничего не поймешь, но все будет нормально. Нормально:

Священник уходит. Прощается так, как будто бы мы не встретимся еще, никогда не встретимся. Ему осталось - всего - ничего. Ну ладно, тут мне все ясно. У него свои дела, тайные светлые необходимые. У него свои дела, из которых не возвращаются. И я это знаю. Я всегда знала. Сжимаю монету в кулаке, покрепче сжимаю и отправляюсь. Теперь понятно куда, ничего, что остальное не понятно и не понято - теперь главное, выйти. Главное дойти, не остаться здесь и не увидеть того, как этот город начнет разрушаться изнутри. Или смерть придет извне? Да нет, - изнутри. И я знал об этом с самого начала. Так.

- Теперь куда?

- Я-то - знаю.

- Ну, так иди же, иди. Потому что еще не все.

А ты что здесь делаешь с этюдником и дешевыми акварельными красками? О! Я хочу запечатлеть то, как этот район начнет разрушаться. Все подернется волной, как пленкой подергивается кипяченое молоко, размоется, очертания распадутся на составляющие, и здесь не поможет фотография - только акварель, только вода, как вечно проходящее и вечно отстающее. Я успею.

- А сам?

- Ну, что там, подумаешь - сам! Сам.

- А сам?

- Сам. Я исчезаю по мере того, как завершается картинка разрушения, а вслед за мной и моя картинка - исчезает. Представь только!, ничего, никого, никаких следов. Только кисточка догорает на черном асфальте, на гладком стекле, на рыжей глине - ни-че-го.

- Танка?

- Еще короче. Хокку.

Ой, опаздываю. Солнце все ниже и жиже и ниже. Спешить. Срочно спешить. Надо. По высокой дороге, под глыбами жилищ. По высокой дороге, вровень с электричеством по проводам, а провода - сеткой, гамаком, изоляторы блестят красным и злым, опоры расставили свои ажурные ноги, как мужик журчащий на угол. Вровень с ними, чуть ниже - высокая дорога. Тени и шорох - чувствую спиной, лиц не вижу. Сколько там этажей, в этих домах? Плоские крыши лишенные всякого ограждения - пустые квартиры, за стеклами - тайна, или за стеклами уже ничего нет. Помню только пустоту под лицами, совсем как за стеклами, совсем как щели между бетонных плит, совсем как лакуны в тексте, как раковины без моллюска и без рака-отшельника. Пустота под лицами. Предупреждение. Предупреждение скалится с каждого столба. Да и не влезаем мы. Высокие дома. На уровне шестого этажа, вровень с дорогой - линии электропередач. Густая сеть проводов, изоляторы, паутина в которую ловят: Ловят. Эта группа. Парни, девушки. Последних - не помню. Как в детском саду, за руки взявшись - 'парами', длинноволосые и худые, джинсовые, залатанные и чистые - по крыше. По самому краю, как по Великой Китайской Стене - за пуки взявшись. Последних - не помню. На экскурсию - не похоже. На свадьбы на крыше - не похоже. Похоже на детский крестовый поход. Впереди, как тот крысолов, но без флейты, парень. Без флейты, с девушкой. Она - бледные джинсы, свитер облегает и обтягивает тело, грубая, настоящая как жизнь, шерсть, настоящая грубая, как жизнь, вязка, босиком по камешкам на крыше, босиком по самому краю. Лицом друг к другу. Это, что, такая любовь? Улыбка. 'не бойся, милый' натыкается на улыбку 'не бойся, милая', натужно, через силу, только бы сдержать этот страх перед последним шагом - и в воздух. 'Не бойся, Милая!', 'Не бойся, Милый!' Светлые волосы по плечам, тонкая прядь - на грудь - как тонкая струйка воды - или крови? - или воды? Ветер лакает свое отражение из луж на высокой дороге. Может быть кто-то крикнет этой высокой и взрослой детсадовской группе - 'СТОЯТЬ!' Никто не крикнет, да и не долетит до крыши ничем не огражденной. Шаг, и молча, без прыжка - вниз - крыльев нет у ангелов у этих - на сеть проводов. Это выражение лица, когда только глаза говорят об ужасе, но все давно уже решено, все уже сожжено, и заставлять самоликвидироваться, не надо. 'Мир будет лучше без нас. Миру будет без нас лучше. Без нас. Без.' Сорваться вниз и взорваться. Это выражение лица - в каждой черте - попытка скрыть под улыбкой страх и решимость прыгнуть, как в чехарду, через страх. И если любимый не в силах - подтолкнуть. И вниз. На провода. На электричество. На струны в небе. Пилево под Хендрикса. И вниз - на провода - вниз, мечтая о деревьях. Но не обманываться.

- Не бойся, милая.

- Не бойся, милый.

- Помнишь, мы ходили смотреть на дерево. На толстое дерево в парке:

- Помнишь, мы сидели на лезущей из под старой мертвой листвы, живой траве, а над нами:

- :пели птицы и все уже было давно решено решено о том что можно только смеяться но если смеяться то беззаботно и безалаберно так как это умеют сумасшедшие дети не отягченные цивилизацией.

- :бездонное небо и я знала о том что однажды мы сможем шагнуть в небо как это делают повзрослевшие птенцы а там как повезет а нам - повезет.

- И не надо снотворного.

Птенцы ангелов. Детский сад на опасной высоте, делает шаг. Крылья не раскроются, откуда им будет взяться? Вниз - на провода. Взрыв. Куски обгорелого мяса, длинные пряди сгоревших волос, жареная кровь - вниз. На высокую дорогу и в лужи, в которых уже валяется ветер. Взрыв. Бесшумный взрыв. И осколки людей - вниз. Обгорелые пальцы, обугленные ногти, куски паленой одежды, ломкие как бумага, клочья кожи с прилипшими пятнами мышц, расколотые кости и вареный мозг. Вниз. Вниз, на черную корку асфальта. Черная подгоревшая корка угля на завтрак. Сплавленная в ниточку серебряная цепь и блеснувшая и тут же пропавшая в придорожной пыли, капелька серебряного медальона. Мизинец, оторванный по самому краю колечка. Дешевенькое такое, с малым содержанием золота и стеклом в неуютной оправе. Прочь. Прочь отсюда. За спиной перешептывание, такое, как будто бы они что-то понимают в этом действии, как будто бы что-то представляют. Отвернуться, не смотреть на молчаливое падение, на молчаливый взрыв, на осколки, молчаливые куски - не смотреть. Черная корка, завтрак подгоревший. Плоти, мяса, костей - на полный обед. Шепчутся за спиной. Попутчики. Провода приближаются. Как чувствует себя муха, уставшая от жизни? По прямой - в паутину. Повиснуть и ждать тварь хелицератую, а арахна уже уснула - дело близится к долгой зиме, от того и муха уставшая муха. Под проводами. Спешить. Потому что, солнце все ниже и срок наверное отмечен заходом или мне только так кажется, но - потому что, СПЕШИТЬ. Серые глыбы, серые стекла, красные пятна, ржавые лестницы, вправо - влево, стены-двери, вперед-назад. Под проводами. Воздух дрожит напряженно. Черный асфальт под ногами. Черного куски. Огрызки. Потому что так надо. Совсем просто - вниз, и вот - сплавленные в разноцветные куски синтетика свитера и белье, а обещали-то - 100% хлопок. А так обещали! Очнуться. Отвернуться. Не видеть, не смотреть, не знать. Потому что слишком страшно?, нет, от того, что слишком дерзко?, да нет же! Ужасно от того, что вот и я - состою из этих прожаренных мозгов, оборванных пальчиков с колечками, из амулетиков, из падения на провода. Но,.. Ну да,.. конечно: А если?.. Отстань. Спешить надо, надо очнуться. Очнуться. Очухаться и наконец-то очнуться в провинциальном люксе. Ни горячей воды, ни туалета и бегом из номера, в руке - только большая монета с раком на аверсе.

- Оставьте ключи!

- Уходите.

- Оставьте ключи!

- Какие ключи?

- Деревянная груша номер триста один.

- Оставьте:

- Оставьте ключи!

Солнце уже так низко. Солдатик, ты все спишь? Попутчики ждут и - уже за спиной. Как спецслужба. Может быть слежка. А может быть?.. Да ладно тебе! Ты скорее, давай. Бегом, уже - бегом. Реки берег. Нет здесь брода на тот берег? А как?, если брода нет? В переулок, в тупик, в переу::, опять тупи::. 'Осторожно Злая Со:..' Огород, рельсы, огоро:.тупи:.. Забор, клиника.

- Скоро уже. Сожгут.

Уже - так поздно. Окно. Со второго этажа - на кучу шлака, порвала колготки, попутчики из окна - за спину, посыпались как горошины из зрелого стручка. Асфальт, опять - черный. Новые предместья старых деревень, серый бетон, стекла, черная корка, черные тела, осколки, брызги, запах: Свежие листья тополя. Цвет яблоньки, черемухи и зелень уверенная в чистоте - настоящее, но бегом отсюда. Оставив любование сакурой самураям - отсюда, задыхаясь, но бегом. Как вдох облегчения - лесная дорога. Кто по ней ездит? Да никто по ней не ездит. Машин нет, лошадей нет, птиц, собак, кошек, мышек, деток, репок, колобков, лисичек, сестричек, братишек, любовников, отцов, матерей, богов - нет. Только пешком т только ОТСЮДА в ТУДА можно по этой дороге. Вдоль склона. На склоне прямые и молодые, тонкие, совсем еще зеленые сосны. Еще не выросли. А матерей и отцов пилили с 30-х по 50-е? А эти вот - выросли. Дорога вдоль склона. Запах прелой листвы снизу и запах разогретой солнцем смолы из молодых крон - сверху. Может быть, то ветер гудит? Нет, не гудит. Может быть, птица вскрикнет? Нет, уже не вскрикнет. Нет, нет, нет - слишком тихо. Дорога полукольцом, вдоль склона и несерьезные сосны на склоне. Слишком здесь все серьезно. А солнце? Солнце - совсем в спину и все ниже и ниже. Споткнулась. Ничего. Хорошо, что кроссовки, а не туфельки на шпильках: Но под ноги нужно смотреть. За плечами тайные фигуры. Сами разберутся. Главное - в руке серебряный рак, уже прогрелся и все тяжелее и тяжелее. Спешить. Дорога все изгибается и сгибается. Плавно. Усталость, она как сопротивление течения. Изгибает. Если так пойдет дальше, то мы все будем бегать по кругу, обреченные на то чтобы в очередной раз очнуться в люксе провинциальной гостиницы. Кто сказал? Кто это? Кто? фигурка бегущая от Эвклида. Листок Мебиуса. На школьном глобусе все параллельные миры, взял, и пересек - Лобачевский, фамилия его, поэтому: Сгреб в одну точку. Опять. Солнце - все ниже. Свет все жиже. Тише и тише. Еще тише:

И тогда мы пришли в какое-то МЕСТО. Ушли. Все-таки, ушли из этого города. Города, который - ВСЕ.

И ТОГДА Я ПРИШЛА В КАКОЕ-ТО МЕСТО. Тяжелое серебро в взмокшей ладони. Липкий воздух раскрывающих почки тополей, бредовый аромат цветущих яблонь, голоса, птицы и звери, музыка в окне. Тягучий, как водоворот запах черемухи. Срезанный в фиолетовые сумерки над шепотом влюбленных воздух над сиренью.

И тогда я пришла в какое-то место.

2

Одним движением, как чертик из германской табакерки, как будто бы где-то на другом конце меня повернули рубильник, и зыбкий электрический пробежал по цепи, командой 'РУБИ', отпустили рычаг катапульты и - распрямило. Одним движением, согнувшись в поясе - прямой угол - рефлекторное сокращение мышц пресса, - напряженные ноги, колени подрагивают - пот. Спина чувствует липкую, взмокшую ткань ночной сорочки - и тогда одним движением, согнувшись пополам в самой середине тела, я села на кровати и открыла глаза. В окне - как и положено - луна, в окне, как и положено - темная стена общежития, на стене - еще более темные - провалы окон и несколько, я и считать не стала, ясно, что совсем немного, светящихся прямоугольников. Сквозь тюлевые шторы, как и положено - Четыре Часа Утра. ЧЧУ. Или 4-ЧУ. В это время, говорят, умирает огромное количество людей, и рождаются тоже, у меня есть один знакомый, вот-вот - Оли Глуя, он как раз и родился в это время. И только тогда, когда, проверяя ощущение теплой серебряной тяжести, я посмотрела в правую ладонь, медленно, один за другим, отгибая пальцы, очень медленно раскрывая ладонь, как будто бы можно что-то упустить, совсем как в детстве - поймаешь крохотную голубую бабочку и боишься - не приведи господь - улетит, оставляя в ладони пыль вызывающе нежного оттенка - как в детстве - а на ладони - ничего, и только тогда, в сером Ничего и Ничего-Ничего, Все Пройдет, в ЧЧУ или 4-ЧУ, - только тогда стало понятно, просто, как зубная боль - это - ::::::

СОН

Муж, конечно же - спит, повернувшись к стене, на выдохе присвистывая носом, понятно, после привычной давно уже не бурной, семейной ночи, то, что называется 'перепихон', на что он способен - муж. Спит, сопит. Опустила ноги на холодный осенний пол, пошарила тапочки. Халат. И отчетливо помня это состояние постоянного прощания и бегства, отчетливо помня пыль и небо, уходящее за горизонт солнце, вышла на кухню. В кофемолке еще оставался кофе. На окне тюлевая штора. Сквозь нее - 4 утра. Как глубоко в ночи. Ощущение тяжелой серебряной, или по тяжести - платиновой?, монеты с раком на аверсе - полностью не проходило, было все еще отчетливым, но как-то постепенно, просачивалось сквозь пальцы, пока я разжигала газ, пока варила себе кофе - уходило, таяло, как кусок льда, выброшенного ледоходом на берег. Все меньше и меньше, потом останется только холод в ладони, а через некоторое время и того - уже нет. Но все же, что-то оставалось от этой раковой монеты. Всегда по 1/2. Как в древней загадке (или задаче), (о чем она?), (а как решается?) про Ахилла и черепаху. Гандикап. Фора. Всегда по 1/2: Руки у меня дрожали, а звуки, которые всегда идут рядом с человеком, привычные и от того незаметные, как и все незаменимое, мнимое отсутствие которых - всегда норма, все эти звуки - чирканье спички о коробок, прошарк тапочка на пути между столом и газовой плитой, тусклый звяк полной турки, шипение воды в кране, 'фш-ш-ш-ш', когда выдыхаешь первую затяжку дыма, потрескивание табака в сигарете, слезный скрип стула - все так отчетливо и до ужаса незнакомо, как в первый раз. И я прислушалась. Еще глубже - хрип в бронхах, тук и еще тук - сердце, цыканье в районе желудка - звуки переполняют и выплескиваются. И вспоминая полную и глухую тишину - там, во сне - никак не приспособиться к этой действующей по своим правилам тривиальной жизни звукообильности: Вот загнула:

Тем временем - эти тяжелые лица, которые, то ли были , то ли не были, но теперь мерещатся на стенах, слегка припорошенные рисунком обоев, но стоит закрыть глаза - объемные и ничего не означающие лица плывут и расплываются, оставляя после себя незначительные детали - цвет волос, неестественно яркий и уж совсем ненатуральную, в своей рельефности и отчетливости присущей неподвижности, топографию морщин повисших в воздухе и не опирающихся ни на что, или уголок кривого рта:

Первые три или четыре минуты после сна - все так ярко и отчетливо, до мурашек по коже - состояние полного отчуждения и взгляда 'со стороны' на собственный глюк: Да что это я разрассуждалась на предмет этого длинного и чрезмерно выстроенного сна? Сон-то - он не мой. Мне такое не могло присниться. Мне - не могло. Я - достаточно примитивное существо и слаба на фантазию. Значит (и я отхлебнула из чашки. Затянулась сладковатым дымом), значит, (и я посмотрела в печальные и уверенные в собственной правоте глаза Пастора, забравшиеся под обои и расплывающиеся, уже и цвет и миндалевидность не разобрать - только глаза), значит - ЭТОТ СОН - НЕ МОЙ. Не мне он приснился. Я только: Еще раз затянулась, попыталась отогнать последнюю секунду самого яркого восприятия, когда кажется, что вот сейчас - и все продолжится и что то самое Место в которое я пришла - она и есть - моя квартира, и эта кухня, но даже если со временем эта яркость должна будет помутнеть, раствориться в действительности и бытийности, то сейчас - было бы бесполезно, поэтому - затяжка сигаретой, поэтому горький кофе (вообще-то горький я пью еще и потому, что сахар кончился вчера вечером, а талонов на него я так и не получила, и еще потому что я люблю горький, как лекарство, вот поэтому - :). Поэтому я ладонью потерла лоб над бровями, в районе переносицы, там, где близко под кожей - вена - все равно: Все это, пока еще слишком яркое. Само восприятие, я говорю только о восприятии деталей, а не о самояркости сна, сон - тот, как раз был сероватым и почти никаким, как цветной фильм 'Сталкер', Тарковского, ну вы знаете, так там серость от недостатка бюджета и пленки толи тасма, то ли свема, в любом случае - такая астматика, но так же как в фильме, так и во сне, все эти навороты и образы, они совсем не из-за бюджета, какой на сон бюджет?!, само восприятие - вот что было до боли и какого-то физиологического содрогания ярким, как одно упоминание о блевотных массах, сразу же предполагает некий позыв к тошноте, вот тоже экзистенциализм притянула за уши, а зачем, спрашивается? Я курила, пытаясь отогнать назойливое насекомое воспоминания о сне. Но с другой стороны, казалось просто необходимым запомнить все эти детали, как будто бы это могло мне пригодиться, но ясно же как день - никому я этого рассказать не смогу - слишком трудно передать это состояние обреченности на прощания, на прощания и опять на прощания, чувства не проходящих разлук и расставаний, повторяющихся с удручающей последовательностью циклофрении, практически невозможно рассказать или переписать ощущение страха, страха-невозможности что-либо изменить, кого-либо заставить сделать что-то, что ему не предназначено - ФАТАЛИЗМ какой-то - подумала я и жадно затянулась дымом поверх проглоченного глотка кофе, конечно же - поперхнулась. И стараясь откашливаться как можно тише, все старалась, через силу и вспомнить все детали и забыть их, и не поняла, чего же больше старалась-то, а картинки всплывали и показывали себя с разных сторон, дескать - вот какие мы - совсем как эти дешевые порнографические фотографии продаваемые в поездах разной дальности следования - скорее иллюстрация к учебнику физиологии, чем эротическое искусство - смотри - здесь пися в писю, а здесь?, здесь,.. ну да. Отогнать чувств, что, как мне показалось, лежали на самой поверхности было просто невозможно и 'если я сейчас отправлюсь спать, то вполне возможно, только тогда, другим сном или: смогу', приблизительно так я думала, но так и не смогла избавиться от этих пыльных шагов по провинции, где ни автомобилей, ни собак, ни птиц, только я , да еще люди делающие свою обыденную работу за 12, 10, 8, 3, 0,5 часа до того как. Но кажется, мне удалось позабыть диалоги и монологи. Что же - и то - успех. В окне, как и положено в ночное время - луна и пустые окна, несколько кухонных - светятся, наверное, попойка дружески-обреченная, преферанс, или срочная работа:

А на самом деле меня мелко трясло.

А если рассказать-таки об этом сне знакомым:

А если это все - МОЙ сон? Откуда могли взяться все эти детали?

А на самом деле меня знобило, лихорадило и трясло.

Надо забыть.

И стала вспоминать.

Когда умер отец, меня не было дома. То, что он умрет, было понятно задолго и воспринималось всеми нами вполне нормально, человек не может жить бесконечно, и это правильно, человек должен умирать и память о нем тоже должна умирать, тем более, если человек этот мелкий домашний демон и ему неоднократно желали смерти. Все мы. И я - не исключение. Любовь у своим родителям проходит очень быстро, впрочем как и ненависть - остается пустота заполненная необходимостью следовать ритуалам, вот тоже - конфуцианство какое-то. : за три недели, когда его уже пичкали наркотиками, когда уже всем кроме него самого было предельно ясно, что вот-вот и смерть, а ему было не понять, хотя бы потому что он вообще ничего уже не понимал, за три недели ДО, из постоянного своего молчания и взгляда упершегося в потолок, отец вдруг угодил в колодец. Он так и сказал ':твою мать: Мать, что это? Колодец, что ли? или погреб? Ты, это, мать, позови мужиков, пусть веревку кинут, холодно здесь, только сама не лезь. Выбираться, бля, надо, мужики пусть веревку кинут, а сама - не лезь:' - так и сказал, я была рядом, я слышала, но меня не видели, отец видел только сырой колодец, в который угодил за три недели до смерти, он так там и остался, я уезжала, надеялась вернуться, и старалась не успеть, и не успела, а отец - ушел.

Кофе закономерно скончался, оставив на дне чашки гущу. Жаль, что я не умею гадать, а может быть, и не жаль.

Отца я никогда не любила.

Гроб заколачивали впопыхах, было лето и тело пролежавшее два дня в холодильнике уже пахло. Да при чем здесь два дня?! Он начал разлагаться еще за неделю до смерти. В доме стоял невообразимый запах - смесь застаревшего жира, пропавшего мяса и лада. Поэтому заколачивали гвозди очень споро, и несколько гвоздей прошли не туда куда надо, наверное, уперлись в помолодевшее тело, я говорю надо убрать эти гвозди, меня никто не слушает, и когда идем на кладбище меня почему-то заставляют идти позади гроба, а ноги - сами тянут - туда - вперед, отстаньте от меня, где хочу там и иду, почему ты не поцеловала его?, откуда я знаю?! Первые комья, глухой - тот не услышал бы, а я-то, я - слышу - упали на крышку, я наклонилась, и из правого уха, прямо на крышку упала серебряная сережка с рубином, вот прямо так и упала, все засуетились, загомонили, я говорю - бог с ней, пусть остается, нет, вытащим, нет, говорю - пусть так, нет. Вытащили.

Когда забросали осенней землей, оказалось, что рядом осталось место. Для кого?

На часах, в темноте - полпятого. Нужно спать идти. Забыться до утра, хотя до утра осталось - вот оно - утро, вот-вот уже, но нужно и я прошаркала к дивану, а не закурить ли мне?.. Муж, конечно же - спит, повернувшись к стене, понятно, после привычной давно уже не бурной, семейной ночи, то, что называется 'перепихон', на что он способен - муж. Спит, сопит. А вот и нет - не сопит, молчит, неподвижен, тяжелый, еле подвинула, освобождая себе место. Правая ладонь - все еще тяжелая, а на обратной стороне век начались абстрактные спектакли и:

3

:очнулась в провинциальной гостинице, номер почти люкс, белье дырявое, одеяло тканое - сбилось в ноги, за окном - светает и провинция ВНЕ ПЛАНА, горячей воды нет, есть титан, но до него не доберешься.

:в гостиничном номере с единственным президентским окном на мухосрань и запердищенск. Провинция и стадия грязной весны

У Х О Д И Т Е

ВСЁ, и погибнешь здесь, в этом странном, незнакомом месте. Я встала с кровати скрипнувшей вслед, оделась, подробно привела себя в порядок, насколько это возможно в отсутствие горячей воды, с малым количеством холодной, и - два оборота - ключ против часовой стрелки - дверь на себя. В руке деревянная груша с выжженным номером 301, с собой - ничего. Уходите все. Все. Уходите.

- Вы выезжаете?

- А вы?

- Я убираю номера.

Зеленое эмалированное ведро, половая тряпка и руки. Руки как вата, пропитанная водой. Рисунки на ладонях - складки и извилины. Это - Мозг. Уходите. Разве вы не знаете, что с городом, что-то будет? Спросила я? Мне нужно убрать еще два этажа. Ответили мне, и руки ватно выжали тряпку, и вода прожурчала в ведро. Грязная вода. Комок темной ваты - хлопок, коттон, волокна - вода не желает уходить. Но - лишнее, стекает. Уходите.

- Оставьте ключ у администратора.

- Вы выезжаете?

- А вы?

- Тогда другое дело:

Обесцвеченные волосы.

Я торопилась. 'Мы переживаем тяжелый момент нашей истории. Но всеобщая озлобленность не должна перерасти во всеобщее пролитие крови. Это станет национальной трагедией и обернется глобальной катастрофой.' Первый канал. ПОСЛЕДНИЕ (?) новости. Вы уже знаете, что что-то должно произойти с городом. Что-то должно произойти. Рано или поздно.

- Конечно. А ты?

- Меня поймают и вернуть дослуживать.

- У нас нет двух ночей.

- Если не спать две ночи...

- У нас нет двух ночей. Ты остаешься?

- Тогда другое дело.

- Ты остаешься?

- Тогда другое дело.

- Ты...

- Иди.

- У тебя хорошее снотворное. Я знаю. Но нужно идти.

- И я знаю. Иди.

- У меня есть две упаковки хорошего снотворного.

- Но нужно не спать две ночи, чтобы все было правильно.

- Мы не спим уже третью. Все равно - негде.

- Пойдем?

- Есть куда?.. Да нет, у меня есть две упаковки снотворного. Не слушай ее, милый.

- Вы что, знаете?

- Все знают.

- Почему тогда?

- А что, есть куда?

- И незачем, правда, милый?

- Не бойся, милая.

- Не бойся, милый.

- Помнишь, мы ходили смотреть на дерево. На толстое дерево в парке:

- Помнишь, мы сидели на лезущей из под старой мертвой листвы, живой траве, а над нами:

- И не надо снотворного.

Нужно уходить немедленно и не оглядываясь. Я не боялась бы превратиться в соляной столб - это же только цитата, но на самом-то деле - страшно. Потому что - ни такси в этом городке, ни извозчиков. На автобусной станции 10 лет назад прекращена продажа билетов 'за 5 минут до отправки рейсового'. Только провода от столба к столбу и немое горло репродуктора на фронтоне первого здания, под ним - чистая площадь, над белой воронкой - флаг, а еще выше - небо. Светлое небо над деревянным городом, неудобным, как гостиничный брелок к ключам. ?301. Это на третьем этаже. Буфета у нас нет. Есть план эвакуации при пожаре. Но это же только на случай пожара? Спросила я. Да. Потому что на случай Великого Потопа, Химического Армагеддона и Ядерного Агни существуют другие правила. И как часто у вас? Редко. Ответили мне. Пожары - чаще. Почти ежегодно - с смертельными случаями и материальным ущербом. Светлое небо над деревянным городом приготовившимся к самосожжению. Шиферные крыши в четыре ската. Когда город пылает - шифер стреляет. И часто у вас слышны выстрелы? Нет, у нас - все спокойно. Позавчера менты на стрельбище оттренировались. Месяц назад - пацана угнавшего 'запорожець' пристрелили, случайно, он не останавливался, на сигналы не реагировал, собирался уйти в сторону мексиканской границы, не дали бдительные - пуля вошла в сердце и застряла в левом желудочке, местный хирург с великого бодуна и без наркоза удалил ее и пацан жил после этого ПЯТЬ дней, но все же умер, был сыном командира полка вертолетчиков... Светловолосое небо над серыми фуражками на площади, над красными молодежными куртками, а в палисаднике - одинокий и прошлогодний куст конопли. Как ты спасся от тех и от этих? Спросила я. Не ответил: 'Колобок - я от дедушки и от бабушки и от Бобушки и от Марлеушки...' Поторопись. Торопись. Не останавливайся. Дорогу нужно чувствовать интуитивно, между заборов, между ворот, а можно и по огородам. Собак все равно не слышно. Такси - не видно. Машины не ходят. Асфальт или пыль под ногой? Дворы пахнут навозом.

- Приказываю жить долго, счастливо, нарожать детей:

- Детей, детей нарожать.

:и умереть в один день.

Домики, домишки, дома, домищи: Поворот направо, улица без тротуара, гравий и пыль - уходит на право. Резьба ставней, кружево наличников. Стекла еще не помылись. Небо смотрит одним глазом вниз, другой - закатывает в прищур. Номер 12 - правая сторона. ? 23 - левая. Забор. Возле забора - вязанка горбыля. Стайку, небось, собрались строить. Или на дрова: Толстая проволока смотрит из кювета, совсем как тонкая змея. НО змея - это уже совсем не страшно, чего ее бояться, весеннюю, еще не прогревшуюся. Скоро, скоро, скоро, скоро. Скорее. ?16 - правая сторона. Покосившийся забор и тупик. Это из-за забора я и ошиблась. Откуда мне знать, что здесь-то как раз и тупик? А надо бы. Что у меня на ногах? А-а-ага, кроссовки. Это - хорошо. Время еще есть? Или уже? Назад. ?? 20, 18, 16 - правая сторона. 'Осторожно, злая собака!' и ржавое пятно на самом ее носу. Но молчит почему-то. Подстерегает в засаде? Собака, ты есть? Или ты - не злая? Или ты - в самых первых рядах почувствовала? Ушла? Куда? ?? 23, 21, 19 - левая сторона. Улица Широкая. Перекресток. В канаве зеленоватая пленка воды. Детская пластмассовая игрушка. Пароходик. Потерпел крушение и каждой твари по паре ушли на дно. Титаник на голой спине Арарата. Семья. Разгребает навоз. Из кучи доброго дерьма торчат, ощетинившись зеленым и желтым - соломинки и куски силоса. Опилки у палисадника. Голубой, как небо на рисунках пятилетних детей, штакетник. Так вы все-таки? Или не?

- Лилл-лилли. Ли-дидл-лилли.

- Уходите?

- Или как.

- Лилл-лилли. Ли-до-дидл. Ли-лилли. Дидл-ди-лилли.

Значит, через пути. Опять огород. Забор. Юбка мне не помешала. Не помогла, но и не.

- уходите.

- проходите.

Семейство. Вилы. Молчаливо и незлобиво перебрасывают навоз из кучи в носилки, из носилок - на грядки. Почему вы не спешите? А куда спешить-то? Помидоры. Рассада на окнах. На ящиках, шариковой ручкой - черта, и коряво РАКЕТА, еще черта и - ФАКЕЛ. А как же город? А что? А какой город? Этот, что ли?

- Вы вот - навоз носите.

- Иди себе.

- Какой еще город:

Ты как вилы держишь, придурок!? А что? Да ни чо! Бля! Проткнешь кого на хуй! Вы что ли тоже? Прошептала. Остаетесь?

- А куда нам?

Две бутылки за навоз, бутылку за опилки, двадцать пачек 'Астры' за машину песку. Зато осень - все свое. Помидорчики, там, огурчики. А земля здесь - совсем говно, ни хера не родит, так что вот так.

- Так зачем?

Ты разве не чувствуешь, что отсюда можно выйти только один раз?

Ты разве не чувствуешь, что отсюда нам нельзя выйти, и - только ТЫ?

- Они больны?

- Но можно спастись.

- Но твои - неподвижны.

4

::::::::::::::::::::::::::..

И тогда мы пришли в какое-то МЕСТО. Ушли. Все-таки, ушли и из этого города. Города, который: - И ВСЁ.

::::::::::::::::::::::::::...

Муж, конечно же - спит, повернувшись к стене, понятно, после привычной давно уже не бурной, семейной ночи, то, что называется 'перепихон', на что он способен - муж. На - утро. Пора вставать, слышишь?..

:::::::::::::::::::::::::::

я все вспоминаю этих, кто не успел и остался, кто не пожелал и остался, кто осыпался пеплом и просто растаял, растворился, сперва им было горячо, спрерва они горели потом они просто остыли, остыли, остыли

:::::::::::::::::::::::::::

':твою мать: Мать, что это? Колодец, что ли? или погреб? Ты, это, мать, позови мужиков, пусть веревку кинут, холодно здесь, только сама не лезь. Выбираться, бля, надо, мужики пусть веревку кинут, а сама - не лезь:'

:::::::::::::::::::::::::::

'холодно, здесь, слышишь, холодно'.

'здесь всегда холодно и я уже остыл, так холодно'.

Speaking In Tongues Лавка Языков

Константин Дмитриенко

Лёкин сон

1

2

СОН

3

4

Speaking In Tongues
Лавка Языков