Speaking In Tongues
Лавка Языков

Анна Глазова

Jedem die Seine (1),
или темпоральная география Пауля Целана

Впервые опубликовано журналом 'TextOnly'





'Jedem das Seine', 'Каждому своё,' -- такой подзаголовок носил концалагерь в Бухенвальде, и хотя это цитата из античных классиков, стоит вам произнести эту довольно бессодержательную премудрость по-немецки, как у вашего, надо надеяться, понятливого слушателя возникнет в голове образ фашиста в форме и еврея в полосатом. Стоит вам сказать 'Бухенвальд', и у вашего даже самого непонятливого слушателя визуализируется колючая проволока, а не буковая роща в предместьях Ваймара. Поэзия Целана, условно и неточно называемая поколениями литературных критиков 'поэзией холокоста', во многом щедра наделена теми же риторическими свойствами.
Сознавая бессилие речи, Целан бежал использовать слова в их непосредственном значении, создавая немыслимые тропы со следками синекдох, метонимий, оксиморонов и прочих тропов, которые он на ходу выдумывал, в спешке за ускользающей сутью, спешащей на полшага впереди его нео-языка. Маяковский, говоря 'ленин', подразумевал 'партия'. И, наверное, говоря 'партия', подразумевал 'ленин'. Целан, говоря 'волосы', подразумевает 'любимая', говоря 'любимая', подразумевает 'свет', говоря 'свет', подразумевает 'смерть', и на этом отнюдь не останавливается.
'Я нахожу что-то, как речь, абстрактное, но земное, наземное, нечто циклическое, нечто, пересекающее оба полюса и возвращающееся к себе же, успев -- я счастлив доложить -- пересечь тропы и тропики. Я нахожу... меридиан.' Таким образом пытается Целан объяснить дамам и господам, вручающим ему престижную литературную премию, свою манеру сочинять стихи. Дамы и господа чувствуют, что ничего не понимают, зато перед их мысленым взором простирается, вдруг ставший объятным, весь мир. Целан доволен. Он снова вернулся к себе, но остался неуловим.
Стихи Целана в чём-то напоминают старый античный парадокс об Ахилле и черепахе; по своим причинам пространство со временем вдруг слегка впали в вербально нерасшифровываемую шизофрению, развивающуюся по особенному логическому принципу. Только пространство/время Целана гораздо более не в себе, чем греческая математика греков, не познавших понятия предела. Целанов предел не знает границ. Мир складывается в точку, а время пересекает само себя. Примером такой безумной темпоральной географии может служить стихотворение из посвящённого Мандельштаму сборника 'Роза никому'.




После полудня -- время дня. Цирк и цитадель -- как будто указатель места. Читая текст, для начала оказываемся в Бресте, в цирке -- это во Франции, в Бретани, на атлантическом побережье. Во второй строфе обнаруживаем болтающийся на приколе крейсер 'Аврора', успевший за время пути из России сменить название на 'Баобаб' (наверное, заплыл заодно в Африку, чтобы не пропустить тропики). 'Аврора' узнаваема -- в том же сборнике, в стихотворении 'В одно', читаем:




Не довольствуясь интратекстуальной ссылкой, Целан оставляет ещё один следок -- окажись на месте слова 'Баобаб' 'Аврора', эта строка рифмовалась бы со второй строчкой заключительной строфы. В конце концов, Целан разговаривает почему-то вдруг по-русски (может быть, преобразившись в Мандельштама, чьим заимствованным ритмом написано это стихотворение) с трёхполосым знаменем -- русским или французским? -- и опирает собственное сердце на Брестскую крепость.
Если временная координата -- точка, пробивающая два Бреста с заходом в Африку, было ли после полудня в каждом из этих мест сразу? Почему бы и нет?
В стихотворении 'В одно' слоняются по временам и странам архетипы с определёнными, но многочисленными местами и сроками жительства:




Шибболет понадобился Целану вместо визы в Париж французской революции и в Испанию, к испанским повстанцам против режима Франко; заодно -- уж если заглянул в Библию за шибболетом -- зашёл и к библейскому пророку Абадиасу (Ободия), навестил Мандештама, а вот вернулся неизвестно куда, точнее - в два места сразу. 'Свободу хижинам, войну -- дворцам!' - лозунг якобинцев, но для немцев, в немецком переложении ('Friede den Huetten, Kampf den Palaesten!'), это скорее призыв берлинских социал-демократов во главе с Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом. Дата шизофренична, как утверждает Деррида, -- потому что связывает парадоксальной связью события, не имеющие друг к другу отношения. Дата в 'В одно' ещё более шизофренична, поскольку связывает события избирательно -- только архетипы восстаний.
Целан изобрёл для себя шибболет, открывший ему доступ в темпоральную географию без конца и края. Таким образом, он превратился в нечто вроде вечного жида, скитальца по краям и странам без конца и края. В одном из стихотворений из позднего сборника 'Принуждение светом', есть стихотворение с тропом-цитатой Кафки под слоем других значений:




Очевидно, речь идёт об известном письме Розы Люксембург Софие Либкнехт из тюрьмы в Бреслау, в котором она описывает увиденных в тюремном дворе буйволов, 'военный трофей', пригнанных из Румынии. У одного из буйволов на боку была ужасная открытая рана, а сам он стоял 'с тихим страданием на лице', так что склонная к солидарности Роза разрыдалась, пожалев и его, и себя.
И тем не менее, рана и Роза -- одновременно и ссылка на 'Сельского врача' Ф. Кафки. По ходу действия девушка по имени Роза превращается в огромную розовую кровоточащую рану на теле больного и символизирует чувство вины врача. Сам же врач, в конце концов, превращается в похожую на Агасфера фигуру -- обречённый на вечное скитание голышом по морозной пустыне. Этот же мотив присутствует и в других его рассказах. В письмах Милене Кафка описывал и самого себя в роли неприкаянного, вечно одинокого старца. В первый раз узнав от врача, что у него чахотка, Кафка не расстроился, скорее наоборот -- словно бы с облегчением узнал, что умрёт, причём скорее рано, чем поздно. Целан родился в Румынии, говорил на немецком, идише, румынском, русском, французском, итальянском, жил по большей части в Париже, а писал по-немецки -- на языке тех людей, для которых строил ('рыл', как он говорил), будучи в лагере, дороги и от которых всю жизнь потом бегал, и к которым всю жизнь возвращался, обежав меридиан. Пятидесяти лет скиталец решил проверить собственную смертность. Шибболета оказалось недостаточно, чтобы переправиться через Сену. Вечный жид Целан утонул.

1. Каждому -- Сена (нем.).
2. Сгустки крови (лат.)